Глава 22

Субботнее утро казалось самым обычным и вполне спокойным. Только периодически саднящие ссадины напоминали о том, что было вчера. Том готовил завтрак, когда на кухню пришла мама. Она поставила вариться кофе, посмотрела какое-то время на мерно делающую свою работу кофеварку, стоящую через плиту от той тумбочки, где Том нарезал продукты. Молчание гнело необходимостью говорить.

- Том, как тебе спалось?

Неприятные ассоциации вызывал у Тома этот вопрос, потому что его постоянно спрашивали о сне в больнице. Но он постарался оградиться от этого, это ведь нормально и совершенно обычно, что близкие люди заботливо интересуются тем, как ты отдохнул. Отец тоже интересовался, и Том спрашивал его об этом.

Нет, не отец. Тот сумасшедший мужчина.

- Я хорошо поспал, - ответил Том, - кошмары не снились.

- Рада, что так. Я ночью вставала и видела, что у тебя открыта дверь, вот и подумала, может быть, тебе было неуютно ночью после вчерашнего.

- А что было вчера?

Почему-то Тому подумалось самым правильным сделать вид, что ничего такого не было: хоть не помнит, хоть не понимает, о чём может идти речь. Но только его успокаивал побег в иллюзию, а у Хенриикки вытянулось лицо.

Амнезия является одним из основных признаков переключения личностей. А до кучи искажения памяти и провалы в ней это симптом огромного количества самых разнообразных психических проблем.

Чашка не обязательно разобьётся при падении об пол. Но если на ней есть трещина, то ей не обязательно падать, чтобы развалиться. То же самое и с человеческой психикой. А у Тома трещина пролегала через всю голову, и однажды он уже распался.

Стало тяжело дышать от непонимания[рождающего страх], как вести себя, что говорить, что делать. И обязательства всё туже обнимали за плечи, напоминая – ответственность на тебе.

- Ты не помнишь, что было вчера?

- Помню... - голос прозвучал будто бы неуверенно. Отвлекшись на мысли и разговор с матерью, Том выводил кончиком лезвия невидимые петли на доске. – Но ведь ничего плохого не произошло? – с надеждой посмотрел на мать.

Со стороны то, как он вёл себя, очень настораживало. А на самом деле Том всего лишь пытался верить в то, что всё по-прежнему хорошо и убедить в этом маму. И чтобы она не переживала. Он так боялся увидеть в её глазах страх и сожаления. Повезло, что сейчас он не вглядывался в её лицо.

- Скорее, ты должен ответить на этот вопрос, - произнесла в ответ женщина. – Я только знаю, что ты оказался запертым, и мне показалось, что это заставило тебя нервничать. Это так?

Том свёл брови и снова опустил взгляд к разделочной доске.

- Да. Мне не по себе в замкнутых помещениях, особенно если темно. Это клаустрофобия? – и вновь надежда в голосе и желание убедить себя.

- Может быть. Ты страдаешь клаустрофобией?

Том пожал плечами и продолжил ковырять доску, затем наконец-то возобновил нарезку продуктов. Хотел выглядеть как ни в чём не бывало и заниматься делами.

- Я на всех завтрак готовлю, - сказал он после недолгого молчания.

- Спасибо.

И снова молчание, и снова так тяжело. Хенриикка уже ругала себя за то, что бессмысленно тянула время и ничего так и не поняла. Кофе уже давно сварился, но не до него было. Она не знала, что думать – слишком много непонятностей, чтобы сделать вывод, и что делать с обстоятельствами, с которыми никогда прежде не сталкивалась.

Ответ мог быть только один – самый правильный и решительный.

- Том, нам сегодня нужно будет съездить в больницу, тебе нужно показаться врачу.

- Зачем?

- Для обследования. Это плановая профилактическая процедура.

- Я хорошо себя чувствую, зачем мне к врачу?

- Я же сказала – это плановое мероприятие. Тем более ты не так давно выписался из больницы, тебе необходимо наблюдаться. Разве тебе не говорили об этом?

- Вот именно – я и так недавно был в больнице. И таблетки все выпил. Почему я должен снова идти к врачу? Я не пойду.

Том был раздражён и нервничал. Потому что разговор вновь зашёл о больнице, и в нём скрытым смыслом звучало «с тобой что-то не так».

Какая ирония, что когда-то Джерри точно так же на кухне закатил истерику-спектакль, чтобы избежать встречи с докторами, а теперь Том, сам того не зная, повторял за ним. Но он защищал свою трепещущую надежду и правду, верил же, что вчера он не тронулся рассудком и чёртова дверь, с которой всё началось, на самом деле была закрыта.

- Тебе нужно показаться врачу, - твёрже повторила мама.

- Нет! – Том, как был с ножом в руке, резко развернулся к ней.

У Хенриикки ёкнуло сердце, она с трудом сдержалась, чтобы не опустить взгляд к опасно блестящему, смотрящему на неё лезвию. Нельзя показывать страх, нельзя показывать, что потеряла контроль над ситуацией. И в этот момент, словно в дурном кино, на кухню зашли Оили с Минтту.

- Как скажешь, Том, - отступила женщина, боясь ещё больше разозлить и спровоцировать на агрессию.

Страшно получить удар ножом, но в десятки раз страшнее, когда это может коснуться твоих детей. Она даже не думала об этом, она просто боялась того, чего не понимала и с чем не могла совладать.

Том не придал значения тому, почему мама резко переменила своё решение, и не думал, как может смотреться со стороны – с ножом в руке и со своей историей. Он и не заметил, что продолжал сжимать рукоять.

- Том, а давай я закончу с завтраком? – добавила мама, желая как-то аккуратно забрать у него опасный предмет. – Я всё равно ухожу ещё не скоро.

Подумав, Том кивнул и протянул ей нож. Она сказала на это:

- Положи его, пожалуйста. Острые предметы передавать так небезопасно.

Том положил нож на тумбочку, обернулся, только сейчас заметив их, к сёстрам, которые внимательно смотрели на него и на мать. Умом он не подозревал ничего, но душа была не на месте, она чувствовала, что что-то очень не так, что воздух гудит от напряжения.

Когда он ушёл, Оили спросила:

- Мам, что случилось? На тебе лица нет.

- Ничего, всё в порядке. Просто я плохо сегодня спала.

- Из-за Тома?

- С чего ты взяла?

- Потому что больше не из-за чего.

Хенриикка, прежде чем ответить, задумчиво посмотрела на пустой дверной проём. И сказала:

- Минтту, закрой, пожалуйста, дверь.

Том поднялся к себе в комнату, чтобы переодеться из спальной одежды, которую не сменил после душа, но медлил. Вместо этого сел на кровать, затянутый неразборчивыми, ещё толком не осознаваемыми мыслями.

Он думал о разговоре с мамой, и постепенно к неприятному осадку присоединялось чувство вины. Он же накричал на неё, а она всего лишь заботится о нём и переживает, хочет, чтобы у него всё было хорошо и никакие проблемы о себе не напомнили.

Но на заднем фоне этих размышлений висел вопрос о том, что это было вчера, с дверью. Том посмотрел на неё, сейчас открытую. Нет, ему на самом деле не привиделось, что она не открывалась, невозможно же крутить замок и в ту, и в эту сторону и всё равно не угадать и не смочь отпереться. Но мама почему-то не верила в то, что она заклинила, а после волшебным образом починилась, иначе бы она так не переживала.

Том всеми силами отгораживался от объяснения её переживаний. При выходе из больницы он благополучно забыл, что психиатрия – это клеймо, призывающее к повышенному вниманию, а у него их было аж два. Забыл, потому что хотел забыть и начать с чистого листа. Мама просто волнуется за него, так думать было проще и от этого отчаяние не брало за горло.

Он взглянул на разодранную руку, вздохнул и потёр лицо ладонями. Затем упёрся локтями в колени, подперев голову руками, продолжая думы.

«Нужно извиниться, - как и всегда, оставшись наедине с собой, Том пришёл к выводу, что его поведение никудышное, и кровожадная совесть с удовольствием взялась за свою работу, тем более что он так боялся обидеть тех, кого лишь недавно обрёл. – Мама переживает за меня, а я...».

Он вновь вздохнул, взъерошил волосы и снова посмотрел на дверь.

«Скажу, что пошутил вчера. Пусть лучше думает, что я идиот, чем, что я сумасшедший. Я ведь на самом деле не сумасшедший, дверь не открывалась, но... Но...».

Том мотнул головой, выбрасывая вон все лишние «но», и решительно, если закрыть глаза на по-кроличьи колотящееся сердце, направился обратно на кухню. Дверь на неё была закрыта, и из-за неё доносились голоса женской половины семьи. Он не хотел подслушивать, это ведь плохо, но простодушное любопытство взяло верх. Шагнув ближе к двери и положив уже ладонь на ручку, Том мимолётно прислушался.

- Оили, Минтту, вы помните, что я вам говорила по поводу Тома? – серьёзно говорила мама. – Про меры предосторожности?

- Да, помним, - ответила ей Оили. – Если он будет вести себя странно, мы должны сообщить об этом тебе с папой или хотя бы кому-то из вас.

Ладонь замерла на дверной ручке, перестав ощущать её прохладу, и сердце стало биться медленно, туго, наполняя грудь тяжестью. Он понимал не всё, но что-то.

- Помню, - также отозвалась малышка и поинтересовалась: - А «странно» - это как? Как тогда ночью?

- И так тоже.

- А если я думаю, что он всегда ведёт себя странно? – снова спросила девочка. – Всегда говорить вам?

- Том не всегда ведёт себя странно.

- Но по большей части, - возразила Оили.

- Обращайте внимание на то, если его поведение будет отличаться от того, как он обычно себя ведёт. Не бойтесь ошибиться, всегда держите нас в курсе, если что-то кажется вам подозрительным.

- Мама, чего ты боишься? – спросила девушка, с серьёзным, тяжким, уже давно зреющим вопросом смотря на мать.

- Я боюсь того, что Том может вас напугать.

Хенриикка не сказала о своём истинном страхе, которым была фраза Яна, засевшая в голове, грызущая, не дающая покоя: «Гарантий нет». Даже Кими они не рассказала правды о том, что альтер-личность Тома перерезала трёх взрослых мужчин в юные пятнадцать лет. Потому что такую правду о вдруг появившемся взрослом брате невозможно правильно понять и принять, на него бы изначально смотрели с опаской и сторонились, а они этого не хотели. Но оказалось, что она и сама не понимала всего в полной мере и испугалась тотчас, как Том продемонстрировал то самое непонятное и пугающее «странно», и больше не смогла успокоиться.

И уже не казалось, что они правильно поступили (конечно же, она решила, что надо именно так), сокрыв от детей самый главный факт про Тома. Как объяснить им, насколько важно быть бдительными, если они не знают всего?

- И того, что Том может причинить вам вред, - добавила мама. – Он не всегда может отвечать за свои действия.

Том зажал ладонями рот, чтобы не закричать, и съехал вниз по стене. Сердце бухало в ушах, харкаясь кровью от разъедающей боли разочарования и предательства. Ему улыбались в лицо, а за спиной обсуждали, как вовремя разглядеть в нём опасность. И мама, перед которой он чувствовал себя таким виноватым за свою несдержанность и неправильность, волновалась не за него – она волновалась, что пропустит момент, после которого станет поздно.

Он шёл извиниться, хотел бороться, но случайно узнал правду. Его боялись в собственной семье и готовы были в любой момент снова сдать в больницу. И нет смысла пытаться что-то исправить и доказать.

Жилы на шее часто подрагивали от удерживаемого в горле крика, натягивали тонкую кожу. Том не дышал и стискивал зубы до острой боли в челюстях. Чувствуя, что голову и грудь просто разорвёт от эмоций, он ударил локтем в стену – даже боль не почувствовал, она потекла, завибрировала в нервах, но мозгу было не до неё. И вскочил на ноги, когда мама открыла кухонную дверь, за её спиной стояли и девочки.

- Том, ты... - растерянно начала женщина, но Том не дал ей договорить.

- Я всё слышал. Слышал! – повторил он с восклицанием, всплеснув руками, и, сам не почувствовав того, расплылся в истерической улыбке. – Как ты так можешь? Что я вам сделал? – он спрашивал и не ждал ответа. – Нет, конечно, я же больной! Я прокаженный! Да?!

Глаза, мокрые от накативших слёз, шально блестели и бегали. Он уже перескочил на французский язык, и было абсолютно плевать, понимают ли его. Его уже не поняли.

- Почему вы сразу не оставили меня в больнице, если не можете со мной спокойно жить?!

- Том, пожалуйста, послушай меня, - попыталась воззвать к нему мама, с опасливым напряжением протянув к нему руку. Перепуганная криками Минтту вцепилась в сестру, прячась за ней.

Том посмотрел на неё, едва не плачущую – из-за него, и в груди окончательно разорвалось, оборвалось. Он упал на колени и, закрыв ладонями лицо, разрыдался от того, что было в миллион раз сильнее него.

Тишину молчания, как скальпелем тело, вскрывали его всхлипы и плач. Было страшно и непонятно, чего ждать в следующую секунду, но Хенриикка снова понимала, что несёт ответственность, и что только она может и должна что-то сделать. Не сводя с Тома напряжённого взгляда, она шагнула вперёд, намереваясь подойти к нему, но Оили не пустила её, схватив за руку.

- Не надо, мам. Лучше скорую вызови.

Том резко вскинул мокрое от слёз лицо, и слёзы перестали течь. Он поднялся, смотря на маму, на сестёр, прыгая беспокойным, замученным болью взглядом, и понимал – это конец, он сам не справился с дарованным ему шансом, потому что изначально был бракованным. И изначально никто ничего другого от него не ждал – это было горше всего.

- Я сам уйду, - надломанным голосом проговорил он. – Если вы меня боитесь... я уйду.

- Том, не надо. Прошу тебя, сядь, успокойся. Господи... Оили, где телефон?

- Нет! – и снова крик: надрывный, острый. Нервы были слишком раздолбаны. – Хватит! Оставьте меня в покое! Я бы никогда не сделал ничего плохого, но если вы мне не верите... - истерика выжигала всё внутри. – Зачем я был вам нужен, если я не нужен?!

Никто не понимал ничего, кроме того, что с Томом всё плохо. Или уже не с Томом.

Давясь словами, вконец запутавшись в них, Том дошёл до точки и рванул к двери. Хенриикка с ужасом и беспомощностью смотрела ему вслед, но за ним не кинулась – понимала, что, несмотря на телосложение Тома, он всё равно сильнее, тем более когда он в таком состоянии, пытаться остановить его силой бесполезно – только здоровьем рисковать.

И в эту минуту беспросветности, словно помощь небес, входная дверь открылась, с работы вернулся Кристиан. Том затормозил перед отцом, и тот спросил:

- Ты куда в таком виде?

И снова прорвало:

- Ухожу! – так Том ещё не орал: до боли в голосовых связках, с непоколебимой решительностью в глазах. – Не хочу, чтобы вам было страшно в собственном доме! Можете теперь жить спокойно! Вы меня больше не увидите!

Уже не важно, кто перед ним и что будет дальше – ничего не будет. Выплюнув всё это отцу в лицо, Том хотел выйти из дома, но Кристиан отреагировал молниеносно и выкинул в сторону руку, уперев её в дверной косяк и преградив ему проход.

Чуть дёрнуло изнутри, потому что носом практически касался протянутой руки. Но сейчас было даже не до страхов, мыслей и допущения отступления. Растерявшись на пару мгновений, Том вновь двинулся вперёд, попытавшись поднырнуть под руку отца, но тот быстро переместил её ниже.

- Стоять, - голос Кристиана прозвучал настолько строго, что выглянувшая было Минтту снова спряталась за Оили. Он в упор смотрел в лицо непонятно с чего обезумевшему сыну, и ни единый мускул не дрогнул на его лице.

Хенриикка молчала и только взглядом широко распахнутых от всего этого глаз умоляла мужа помочь, что-то сделать.

- Пусти! Я же вам мешаю! Я же урод в семье, которого все боятся!

Считанные секунды, накал эмоций почти до искр в воздухе. Новую попытку бегства Кристиан пресёк жестче: схватив Тома за шкирку, оттянул от двери, захлопнул её и прижал его к себе, чтобы не дёргался.

- Идите наверх, - велел он остальным.

Никто не решился ослушаться и поспорить. Девочки поднялись наверх, мама вместе с ними, чтобы контролировать их. Когда они остались наедине, отец ослабил хватку и сказал:

- Сядь.

Том не сдвинулся с места, смотрел на него исподлобья волчонком, но хотя бы уже не орал и не пытался убежать. Не видя смысла разводить лишние разглагольствования, Кристиан помог ему исполнить своё требование: снова обхватил за плечи - не больно, но крепко, подвёл к дивану и усадил. Сам сел с противоположного края, наконец-то снял куртку и строго посмотрел на него.

- А теперь давай поговорим серьёзно, - выдержав паузу, произнёс мужчина. – Том, что это такое было? Вчера, а теперь ещё и сегодня... Что с тобой происходит?

«Вчера и сегодня» - эхом отозвалось в голове. Один эпизод – случайность, два – уже закономерность, и лучше уже не будет. Он всё слышал, он всё понял. Хотелось убежать так быстро и далеко, чтобы память и чувства не догнали, не нашли.

- Том? – напомнил о том, что он всё ещё здесь, отец. – Я жду объяснений. – Он помолчал и уточнил: - Ты понял мой вопрос?

- Я же уже сказал, что уйду, - севшим голосом, на грани шёпота проговорил Том. – Не мучь меня, прошу...

- Куда ты пойдёшь?

- Куда-нибудь.

И правда, было всё равно – куда. Хотелось исчезнуть. Убежать, улететь, распасться на молекулы и собраться где-нибудь там, далеко-далеко, в новой форме. Стать другим человеком с его одного чистого листа.

- Сначала освойся, получили образование и встань на ноги, а потом можешь идти куда вздумаешь, если тебе так захочется, - справедливо ответил Кристиан. – А пока поведай, что это была за попытка побега в пижаме? Что тебя так довело?

Том молчал, упрямо сжимая дрожащие губы, удерживая развернувшуюся, всё ещё тихо продолжающуюся внутри истерику. Комок задавливаемых слёз раздирал горло, заставляя подрагивать кадык.

Слов не было, была пустота и чувства. Он снова попытался встать – уйти всегда проще, чем остаться, но Кристиан усадил его на место. Ещё одна попытка – ладонь на плече сжалась. Выбитый на подкорке наученный рефлекс твердил – не дёргайся, будет хуже. И Том притих под крепкой отцовской рукой, сжался. А после, через каких-то три секунды, в противовес всему – прорвало, замкнуло.

Он начал вырываться, рваться – отец не пускал, завязалась почти борьба, крики, мат – французский, отборный, перенятый у донельзя избалованного богатенького сыночка.

Кристиан не раз сталкивался с истериками Хенриикки, когда они потеряли первенца, и, видя, что сын в столь же неадекватном состоянии и сейчас разговаривать с ним бесполезно, сделал то, как успокаивал её. Он резко прижал Тома спиной к своей груди, перехватил одной рукой поперёк живота, прижав руки к туловищу, а второй зажал рот.

У Тома в ужасе распахнулись глаза, пульс зашкаливал и слился в единый гул. Сердце рвалось из груди, лёгкие разрывало от перегрузки. Ему казалось, что сейчас умрёт, что сердце просто разорвётся, не выдержав. Но через секунд пятнадцать начало отпускать. Донельзя перевозбужденному организму требовалась воздуха в разы больше обычного, и его недостаток работал на успокоение, переключал.

Лёгкие начали болеть от дефицита кислорода, закружилась голова, и даже подкатились глаза. Чувствуя, что сын перестал дёргаться и обмяк, Кристиан аккуратно убрал ладонь с его губ, тот тотчас закашлялся. Подождав, пока Том отдышится, он спросил:

- Успокоился?

- Отпусти, пожалуйста... - умоляюще прохрипел Том, тонкими трясущимися пальцами пытаясь поддеть другую руку отца, всё ещё удерживающую его.

- Я знаю, что тебе не нравится, когда тебя трогают. Но если ты будешь продолжать порываться сбежать, уж извини, я буду тебя держать силой.

- Я не буду, - помотал головой парень.

Отец отпустил. Том отсел немного, обнял себя за плечи, согнулся, опустил голову, почти упёршись подбородком в грудь, закрываясь так сильно, как это возможно.

- Том, серьёзно, объясни, что с тобой происходит, - проговорил Кристиан, выждав достаточно, чтобы убедиться, что Том точно успокоился. – Сейчас я ничего не понимаю. Тебе плохо? Только не молчи.

Том скривился от едкой душевной боли. «Тебе плохо?» - предположение, лучше которого даже остановка сердца.

- Ты тоже считаешь, что я сумасшедший? – надломлено, тонко спросил в ответ он.

- Я – нет. А кто так считает?

- Все остальные.

- Кто?

- Мама, Оили, Минтту... Кими, наверное, тоже.

- Кто тебе сказал такую глупость?

- Я слышал.

- Что ты слышал?

- Как они говорили обо мне.

- Что конкретно ты слышал?

Том ответил не сразу, провалился в себя, заново прослушивая в голове подслушанный разговор, причинивший так много боли и обезглавивший надежду.

- Мама говорила, что Оили и Минтту должны быть бдительны со мной и сообщать ей или тебе, если я буду вести себя странно... Напоминала... Говорила, что боится, что я могу сделать что-то не то... Они меня и из-за меня боятся...

Том говорил сбивчиво, путано, замолкал и продолжал, по нескольку раз повторял одно и то же. Когда он закончил, Кристиан сказал:

- Да, всё правильно. Но где ты здесь услышал, что тебя считают сумасшедшим?

- Но... - Том и сам не знал, что хочет: возразить, уточнить, спросить?

- Том, мы действительно относимся к тебе с повышенной осторожностью, но дело совсем не в том, что...

Пропустив всё самое интересное, домой пришёл Кими, который с утра пораньше ездил к другу за конспектом. Отец замолчал и повернулся к нему.

- Привет, пап. Хорошо, что ты уже дома.

- Привет, я тоже рад тебя видеть. Но всё позже, а сейчас иди, пожалуйста, наверх.

Кими задето поджал губы. И снова его отсылают. И снова – из-за Тома. Проглотив обиду и раздражение, он послушно ушёл на второй этаж.

- На чём я остановился? – Кристиан посмотрел на Тома. – Мы относимся к тебе осторожно, но это совсем не значит, что кто-то из нас тебя боится. Я точно не боюсь. Или ты так понимаешь страх?

Том отрицательно качнул головой. Отец продолжил:

- Да, действительно, если подумать, и у нас, и у любого посвященного человека есть причина, чтобы тебя опасаться, и причина эта – твоё расстройство. Но нам сказали, что тебя вылечили, и мы верим, что это так. Это ведь так?

Том распахнул глаза, и вдох затаился в груди. Доли мгновения на то, чтобы сделать выбор, который даже не успел осознать, а обдумать и подавно нет времени. Да или нет. Правда или ложь.

Его ведь не долечили. Он знал это где-то в глубине, куда затолкал страшное, лишающее любой уверенности в завтрашнем дне и себе понимание. Но лучше откусить себе язык, чем признаться – да, меня не вылечили. И дело уже не в пресловутом договоре, которому честно и трепетно – из наивности и глупости – следовал и который хранил в тайне. Дело в том, что это признание равносильно просьбе – бойтесь меня и будьте готовы в любой момент звать на помощь. Это равносильно согласию на отсроченный, но неотвратимый билет в один конец в психиатрическую больницу. Это смиренное подписание под тем, что Джерри есть и однажды он всё-таки сломает твою жизнь.

- Да, так, - слова вырвались прежде, чем подумал. – Меня вылечили.

- Вот видишь, у нас нет поводов, чтобы тебя бояться, но, тем не менее, определённая настороженность у нас всё-таки присутствует. Но только потому, что нас предупредили, что стопроцентных гарантий в случае с твоим расстройством нет.

«Гарантий нет» - отозвалось не в голове – в груди, резонируя.

- Ремиссия длиной в месяц считается устоявшейся, - на одном дыхании протараторил Том то, что когда-то ему говорил Оскар. И не запоминал тогда, вроде бы, а всё равно на зубок чеканил. – Устоявшаяся ремиссия считается показанием для выписки и признания человека условно здоровым. А у меня ремиссия уже полтора года.

Поняв, что пролепетал всё это по-французски, Том, как смог, объяснил по-фински. Получилось, конечно, не так красиво и складно, но суть была понятна.

- Очень хочется верить, что это так, - покивал Кристиан. – Но если случится непредвиденное, будет лучше, чтобы мы заметили это сразу и приняли меры. Ты согласен с этим?

- Согласен, - растерянно ответил Том, снова не думая над тем, как думает на самом деле.

- Теперь другой момент, который тебе важно понимать. Мы очень переживаем за тебя. У тебя был очень сильный нервный срыв и есть куча страхов, из-за которых ты можешь вновь сорваться, этого мы и боимся – не тебя – за тебя, понимаешь разницу? Но и в психологии, и в психиатрии мы полные профаны, прости уж за простословие, мы не знаем, как делать правильно, по науке, и стараемся просто быть осторожными с тобой. Это, я уверен, Хенриикка и имела в виду. А насчёт её слов по поводу бдительности в отношении тебя я уже объяснил.

Хоть не понимал доброй половины слов, это не было столь важно. Были важны эмоции, тон, взгляд отца и в одночасье он стал самым близким, тем спасительным канатом, который вытащил на свет его, утопшего.

Папины объяснения успокоили и расставили всё на свои места, подарили улыбку на искусанных в порыве отчаяния губах, а за ней пришёл стыд за себя и понимание – я идиот.

После разговора с Томом Кристиан поднялся ко всем остальным, сказал, что всё уладил, рассказал Кими, что произошло, и почему он попросил его оставить их с Томом наедине.

А Том ушёл к себе в комнату. И больше не пугала закрытая дверь – пугала необходимость выйти и столкнуться с мамой и сёстрами, которым столько всего наговорил, перед которыми показал себя сущим психом. Он чувствовал себя так, как ощущает себя приговоренный казни в ожидании её неизбежного исполнения, столь же тяжелы для него были минуты наедине с собой.

Перед глазами стояли испуганные глаза малышки Минтту. Том готов был на коленях просить у неё прощения, но разве это что-то способно изменить и переписать? И что говорить?

Том обнимал себя за плечи, согнувшись в три погибели, и давился токсичной виной, хрипел от неё, словно она сделалась материальной и застряла в бронхах. Что он наделал? Что он делает?

Правильно мама настаивала на том, чтобы он принимал прописанные доктором Кроссом лекарства. Ему, неадекватному идиоту, только на таблетках жить. Но таблетки закончились – и вот результат. Не разобравшись в ситуации, не поговорив, подслушав – плохо же это, нельзя! – он устроил такое, что лучше бы в самом деле провалился сквозь землю.

Вот и решение всех проблем – таблетки. Кое-как собрав себя, вновь развалившегося и расклеившегося, Том полез в сумку, в которой по-прежнему оставались некоторые уже ненужные вещи, в поисках рецепта. Сам сходил в аптеку, ломано расспрашивал продавщицу о нужном ему препарате. Конкретно того в продаже не было, но был финский аналог.

Вернувшись домой с заветным пузырьком, Том снова засел у себя в комнате. Сразу, и в этот раз всухую, принял три таблетки, потом достал четвёртую, но так и не выпил.

Долго он смотрел на лежащий на ладони овал, и постепенно приходило чувство отвращения к себе и отторжения к тому, что делает. Он ведь так ждал окончания курса лечения, не хотел принимать лекарства, напоминающие о том, что не может он считаться абсолютно здоровым. А теперь что, добровольно лезет в эту же яму, прячет голову?

Таблетки – это слабость, это признание в том, что без них ты не справляешься. И да, он не справляется, его штормит и замыкает, но может же. Сможет.

Том сжал таблетку в кулаке. Он может справиться без них, он обязан это сделать. Единственное, что ему неподвластно, это Джерри, но его нет уже почти год, и больше не будет. Том чувствовал это, верил и знал. Для Джерри нет больше ни поводов, ни места.

Он сказал, что здоров, значит, обязан таким быть. И не важно, насколько может быть сложно, непонятно и страшно.

Том дал себе немой зарок, что справится, докажет и расправит наконец-то крылья. Землю грызть будет, но рта больше не откроет, как бы ни было страшно. Подружится с Кими и будет спать с ним в одной постели, если нужно. Станет самым лучшим старшим братом для девочек и радостью и гордостью для родителей, а не разочарованием и страхом. Он сделает всё возможное и невозможное, чтобы всё было хорошо.

Таблетки Том выбросил в унитаз, последней бросил ту, что сжимал в кулаке, и нажал на кнопку слива. А после, собираясь пойти к семье и начать претворять свою решительность в действия, как-то незаметно для себя заснул – тройная доза лекарства, обладающего в том числе и успокоительным действием, успела подействовать.