Глава 25
Но сейчас пусть всё сбудется, и я сумею всё забыть.
Я прошу, я прошу, но это то, чего не может быть.
Вельвет, То, чего не может быть©
Том продолжил делать всё то, что делал, но уже без огня, как-то на автомате. И фальшивые улыбки стали тусклыми, будто бы вымученными.
Ему стало некомфортно в собственной семье. С Кими по-прежнему не складывалось, и не особо уже пытался наладить отношения и перепрыгнуть себя. Оили его оттолкнула, после того разговора с матерью, опроса, не получалось продолжать оправдывать её и лгать себе. А сама мама заподозрила в нём монстра. Только с отцом он продолжал ощущать те самые уют и тепло, но его Том видел реже всех, Кристиан работал с утра до вечера и нередко бывал в командировках.
Опасность мыльных пузырей в том, что они легко лопаются, и пузырь веры не стал исключением. Мамины подозрения вскрыли его с лёгкостью скальпеля. Хлопок. Глаза слезятся от попавших в них брызг-осколков.
Том большую часть времени проводил в своей комнате и снова, как в детстве, начал подолгу смотреть в окно. Но уже не представлял там, за границей горизонта, прекрасные чудеса-миражи, которые на самом деле самые обычные вещи и которые так хотелось увидеть, пережить. Он увидел совершенно другой край, узнал свою настоящую семью и жил с ней, о чём ещё можно мечтать?
Но почему-то жизнь вновь упрямо не желала становиться сказкой. Наверное, потому, что сказок не бывает. Но в глубине всё же верилось, робко, но отчаянно теплилось, что непременно случится его «долго и счастливо». И всё будет хорошо, все невзгоды и трудности останутся в прошлом. Ведь тучи всегда рано или поздно рассеиваются, и появляется солнце. Вот только здесь, в Финляндии, тучи не рассеивались примерно с середины октября. Суровый стужный край.
Том смотрел на зиму, наступившую осенью, в бесконечно хмурое небо, и в запрятанном от себя уголке души ощущал, что это не его место. Он скучал по солнцу и по теплу, ему не нравились традиционные шерстяные свитера, душащие горло, и что без перчаток руки коченеют за десять минут. Но, с другой стороны, [убеждал себя] свитера эти забавные, тёплые, сотканные не просто на его родине, а из неё, и под перчатками не видно ненавистных шрамов. Только солнца на самом деле не хватало, глаза искали его по привычке, ждали и не находили.
Солнца бы. Всего лишь немного солнца...
Ещё в ноябре начал периодически падать снег, температура закрепилась в уверенном минусе. А официальная зима привела под руку настоящую сказку, иначе быть не может в стране, где родился и живёт самый волшебный Рождественский Дед.
Одной ночью снега намело столько, что всё видимое стало белым-бело. Белый цвет, бьющий из-за окон, ударил по глазам, когда открыл их поутру. Том подошёл к окну и долго-долго всматривался в слепящую белизну, искал взглядом её края, но краёв не было видно. Всё белым-бело: крыши домов, земля, даже тротуары. Всё укутано белым покрывалом.
Снег, на котором почему-то замыкало, которого ждал зачем-то, был всюду. И его было столько, словно за раз небеса возместили всё то, что пропустил и за потерянные годы, и даже за подменённую жизнь вдали от собственной жизни, жизни, в которой сугробы и сказка могли быть обычным делом.
Пейзаж за окном завораживал и казался немного нереальным, словно сошедшим с открытки. Том спустился на первый этаж и, обувшись, как был в спальной одежде, вышел на улицу. Он обязан был проверить, что всё это взаправду.
Пройдя пару шагов, Том опустился на корточки и провёл по снежной глади кончиками пальцев, затем осторожно зачерпнул снега в ладонь. Кожу кололо ледяным холодом.
Сердце преисполнилось беспричинной, светлой, детской радостью, и губы тронула улыбка, несмотря на то, что это такая мелочь, и что рука немела от холода. И в то же время появилось странное, необъяснимое ощущение, будто это уже было когда-то. Или могло быть.
Том пошевелил пальцами, затем сжал ладонь в кулак; ледяная талая вода тонкими ручейками заструилась под рукав.
- Что ты делаешь?
Он обернулся на голос. На пороге, подперев плечом дверной косяк, стояла Оили в расстегнутом чёрно-лоснящемся пуховике.
- Смотрю, - Том поднялся и отряхнул руки.
- Ты снега никогда не видел?
- Так много - нет, - честно ответил парень, крутанув головой, и снова перевёл взгляд на снежное покрывало. Взгляд сам стремился к нему, и белый цвет словно проникал через глаза в сознание, заполнял.
- Точно, ты же во Франции жил, а она намного южнее. Теперь привыкай, у нас зимы всегда очень снежные.
- Тогда мне казалось, что выпал снег. А потом я его почти не заставал...
...почему-то казалось, что уже выпал снег – и на самом деле стало холоднее, когда он ещё мог чувствовать, он ощущал это. Виделось – то ли во сне, то ли в бреду – что там, по ту сторону глухих стен его персонального склепа, земля уже укрыта белым. Он видел собственные следы на белоснежном ледяном покрывале – такие маленькие. Ему снова было семь лет, он бегал по снегу, кружился, радовался зиме, а за спиной улыбался отец...
Будто и не он сказал это, в полутрансе, не своим тоном. Оили немного не поняла его и переспросила:
- Когда «тогда»?
Том молчал, пугающе отсутствующим взглядом смотря перед собой, и лицо совсем ничего не выражало. В голове медленно перещёлкивались шестерёнки – механизм переключения.
Но циклу что-то не дало завершиться. Том очнулся, часто заморгал. Было такое чувство, словно перепрыгнул во времени или пространстве. Он непонимающе обернулся к сестре. Она чуть хмурила брови и держала руки плотно скрещенными на груди, плечи были напряжёны и приподняты в защитном жесте, потому что, хоть старалась не показать слабину даже перед собой, от его поведения стало не по себе.
- Всё в порядке? – спросила Оили.
- Да-да, - поспешно ответил Том, но помотал вместе с этим головой.
- Так ты ответишь, когда было это «тогда»?
- Что, тогда?
Память изолировала воспоминание о словах, напоминающих о травме. И то, что происходит на границе сознания, уже не принадлежит ему. Том искренне не понимал, о чём говорит сестра.
- Ты сказал, что тогда тебе казалось, что выпал снег. Как это может казаться? Снег или есть, или его нет. Когда такое было?
У Тома напряжённо расширились глаза, и брови изломились.
- Тогда... - он несколько раз махнул в воздухе кистью, пытаясь объяснить, а главное – не думать. – Давно это было... Я маленьким был...
...Но следы наполнились кровью: сладковатой, тошнотворной, марающей невинную белизну. Искристый снег превратился в багровую жижу. Кровь текла, не останавливалась. Страшно. Отец куда-то исчез. И картинка растворилась во тьме...
Ужас. Стылый, заползающий в вены. Вспышка – кровь на снегу. Том мотнул головой и проговорил:
- Я замёрз, пойду в дом.
Оили ничего не сказала, только отошла с прохода и провела его взглядом. До этого подобное она видела только в триллерах про душевно больных людей, и от этого становилось настолько не по себе, что даже холодок по телу. Передёрнув плечами, она закрыла входную дверь.
Том сидел у себя на кровати и кусал губы до красноты. И не было причин для беспокойства, ничего не произошло ни странного, ни страшного, и всё равно сердце выпрыгивало из груди. Надо бы пойти в душ, но тело отказывалось двигаться. Пальцы стыли от непонимания и одновременно подозрения.
«Нет-нет, ничего не произошло и не происходит. Я просто устал и просто замёрз, вот и всё. Ничего-ничего страшного. Его нет. А я смогу забыть».
Успокоившись желанным самообманом, Том отправился в ванную. Включил воду погорячее, что пар повалил, и встал под жгущие струи. Взгляд привычно вперёд и вверх, чтобы не видеть, и руками себя не трогать.
Когда хлопнула дверь ванной комнаты, Оили поднялась в их с Минтту спальню, где младшая играла.
- Мелкая, не трогай сегодня Тома, - сказала она, будто бы как ни в чём не бывало, даже пренебрежительно, но за словами её скрывалась настоящая забота. Потому что мало ли...
Родители должны были вернуться только к ночи, Кими вечером, и защитить их было некому. Но звонить родителям и жаловаться, что с Томом что-то не то, она не хотела. Несмотря на всё и своё, и его, она отчасти жалела Тома и понимала, что такими темпами ему светит больница. И не было понимания, что он может быть на самом деле опасен. Для неё сложившаяся ситуация была сродни тому самому триллеру, от которого и страшно, и который затягивает, и прерывать его не хочется.
- А что с ним? – отвлёкшись от игрушки, поинтересовалась малышка и взглянула на сестру.
- Ничего. Но не трогай его, вообще не подходи лучше к нему, ясно?
- Если не скажешь, почему, то не ясно, - поставила ультиматум Минтту и добавила: - Он с ума совсем сошёл? – так просто, безо всякого страха, как могут только дети.
- Нет, не сошёл. Он... - не зная, как так объяснить, Оили раздражённо выдохнула и села на пол рядом с сестрой, сложив ноги по-турецки. – Он плохо себя чувствует. Так понятно? Не надо его доставать, пусть отдохнёт хотя бы до вечера.
- Я его не достаю, ему самому нравится со мной проводить время и играть. А чего ему плохо? Заболел?
- Типа того.
- Тогда почему ты сказала, что он не сошёл с ума?
- При чём одно к другому?
- При том, что если болеет, значит, сошёл. У него же это слабое место – как хронический кашель.
- Железная логика. Но неправильная. Если он лечился в психиатрической больнице, это не значит, что только этим он и может болеть.
- Чем, этим?
- Чем-то психическим.
- Но болеет же?
Оили в бессилии развела руками. Нормальные разговоры с Минтту никогда не давались ей, она начинала выходить из себя уже со второй минуты, потому что младшая казалась ей невыносимой – непробиваемая, как танк, любознательная не к месту и приставучая до зубного скрежета. И сейчас тоже – стоит на своём и сыплет вопросами.
- Думай, как хочешь, - ответила девушка. – Но меня послушай и к Тому не ходи.
Минтту честно дотерпела до вечера, но перед сном, когда уже расстелила кровать, всё-таки отправилась по душу Тома. Интересно же было проверить, что с ним такое, и указание вроде бы выполнила, и не могла же полностью послушать сестру, раз та запретила к нему ходить.
Не найдя Тома в его комнате, она всунула голову в ванную, где он чистил зубы, а затем зашла полностью.
- Том, ты уже спать собираешься ложиться?
- Да, собираюсь.
- Я тоже, - малышка закрыла за собой дверь и прошла вперёд. – Но мне помощь твоя нужна, я так не могу лечь спать.
Том удивлённо обернулся к ней.
- Моя?
- Да. Ты же мой старший брат.
- Хорошо... - растерянно проговорил Том. – Только зубы дочищу.
- Я тогда тоже пока почищу.
Минтту приставила к умывальнику свою табуретку, чтобы доставать до зеркала, взобралась на неё и тоже приступила к чистке. После гигиенических процедур она за руку потащила Тома в свою спальню, подвела к кровати.
- Мне кажется, там что-то есть, - указала под кровать.
- Что?
Девочка посмотрела на Тома и обиженно, и так, словно он идиот. Ответила:
- Что-то плохое и страшное. Посмотри.
Глупо так и стыдно было бы донельзя, если бы задумался, но от слов сестры стало чуточку не по себе. Но, не подав об этом вида, Том опустился на колени и заглянул под кровать.
- Там ничего нет, - засунул под неё руку и пошарил по полу для достоверности. – Коробка только какая-то. Достать?
- Да, достань.
Проверив, что в коробке, Минтту запихнула её обратно под кровать и, сложив руки на груди, посмотрела на шкаф.
- А в шкафу? – с капризными нотками произнесла она.
- В шкафу тоже что-то может быть?
- Там должна быть одежда. Но вдруг ещё что-то?
- Хорошо, сейчас проверю.
Том открыл дверцы шкафа, склонился, тщательно просматривая его недра. Пару раз оглянувшись к нему, Минтту отошла к двери и, дотянувшись до выключателя, погасила свет.
Получилось смешно со стороны и слишком жутко и неожиданно. Смотрел в тень недр шкафа, ища в нём неведомое нечто, и вдруг наступила темнота, ударив по глазам и нервам. Том дёрнулся, отшатываясь, и врезался плечом в дверцу шкафа с такой силой, что она покосилась. По руке растеклась пульсирующая боль.
- Ударился?
Зажмурившись и стиснув зубы, чтобы ничего не сказать от боли, зажимая плечо, Том кивнул. Затем заставил себя открыть глаза и, не сделав ни вдоха за путь к выключателю, включил свет.
- Видишь, как здесь бывает страшно в темноте, - проговорила малышка, - что даже ты испугался. А я маленькая, мне страшнее.
Том согласно покивал и, всё же поморщившись мимолётно, снова зажал плечо ладонью.
- Сильно больно? – участливо спросила Минтту, встала перед ним, снизу заглядывая в лицо.
- Да, больно.
- Давай я посмотрю, нас в школе уже учили первой помощи.
Том снова не стал спорить и сел на её кровать. Минтту упёрла руки в бока, думая, как добраться до травмы, осторожно провела пальцами по пострадавшему плечу брата, проверяя больно ли так, если касаться, но не давить. А затем подцепила вырез его свитера и попыталась стянуть с плеча.
Вздрогнув, Том до побеления костяшек вцепился в свитер, удерживая его на себе, с дрожащим в зрачках испугом посмотрел на сестру.
- Что ты делаешь?
- Мне надо посмотреть без одежды, иначе неправильно, - ответила малышка.
- Не надо. Не надо меня раздевать, - Том встал и поправил свитер. – Всё в порядке, уже не болит, - соврал, потому что так лучше. Пусть сестрёнка не беспокоится и не считает, что должна помочь.
Её помощь он не мог принять, потому что не мог показать, что у него под одеждой. Он не хотел лишний раз слышать, что это ужасно и отвратительно, потому, что и сам это знал. И малышке было ни к чему видеть такое.
Решив поверить на слово, Минтту вернулась к прерванной теме:
- Посмотри ещё за окном.
Тихо вздохнув, Том подошёл к окну, выглянул на улицу, в черноту. Комната девочек выходила на уличный фонарь, и голые ветви дерева смотрелись на его фоне жутковато, покачивались на холодном ветру, словно иссохшие руки тянясь к окну, чтобы постучать в ночи, и сердца спавших до этого остановились от ужаса.
- Там тоже ничего нет, - произнёс он и отвернулся от окна.
- Нигде ничего нет?
- Да.
- Странно... Сумасшедшие же всегда что-то видят.
У Тома вытянулось лицо и даже не поверилось сразу, что не ослышался.
- Я сумасшедший? Минтту, я не сумасшедший, - голос дрогнул, сел, в груди шок.
- Сумасшедший. Ты же лечился в сумасшедшем доме, а я уверена, что во Франции это значит то же самое, что и у нас. Но ничего страшного, у меня в классе есть мальчик, у которого мама тоже сумасшедшая, но когда пьёт таблетки, то нормальная. А ты пьёшь таблетки?
Том приоткрыл рот, закрыл, снова приоткрыл. Мотнул головой.
- Нет, не пью.
- Плохо, - заключила малышка. – Вдруг ты на нас кидаться начнёшь?
Это было слишком. Устами детей глаголет истина, и это самое страшное. Том прикусил губу, часто заморгал, прогоняя проступившую влагу, хотел что-то сказать, но не смог. Чувствовал, что если откроет рот, то закричит или разрыдается.
Том ушёл к себе в комнату, сидел на кровати, заламывая пальцы. Потом подошёл к зеркалу.
«Его нет, - цедя, говорил он себе. – Тебя нет».
А если Его нет, то всё хорошо. Всё будет хорошо.
[Забывая про страшное слово «недолечили». Веря, что веры достаточно].