Глава 34

Во тьме среди звёзд в неоновом свете
Тонет и тает Земля.
Маленький Принц на далёкой планете
Всё ждёт своего Короля.

Otto Dix, Маленький принц©

Настало новое утро, новая встреча на кухне. Том не пожелал Оскару доброго утра: и не хотел нарываться на очередную колкость, и был погружён в задумчиво-отвлечённо-тоскливое состояние. Организм стремительно восстанавливался, и разуму больше ничего не мешало рождать думы, вить их нитями, накидывать на шею удавкой.

Это прозвучит странно, но лучше уж было, пока лихорадил и мучился. В бреду хотя бы не было мыслей, и сны не посещали.

Сегодня ему снился снег. Много-много снега: сугробы, дали, засыпанные нетронутым белым покрывалом, целые дюны. А ещё в этом сне был Кими, он ничего не делал и не говорил, просто смотрел на него, держа руки скрещенными на груди, как во время последнего их разговора. И мама была – настоящая, ледяная, появилась в конце из белого цвета и тоже молчала, тоже смотрела. Взгляд её был полон сожаления о том, что он всё-таки пришёл живым спустя столько лет. Лучше бы на самом деле умер. Потому что мёртвые во всём и всегда хороши, они не разочаровывают, не совершают ошибок, не оказываются отвратительно не такими, не болеют, в конце концов. А мёртвые младенцы и подавно – они навечно остаются в памяти и в сердцах идеальными комочками любви, тепла и самых светлых надежд. Погибший ребёнок никогда не станет плохим, в отличие от чудом «воскресшего».

Том упёрся руками в тумбу и устремил взгляд в молочное небо за окном. А здесь – там, на улице, снега не было, и температура держалась пусть в малом, но всё же плюсе. Между Ниццей и Хельсинки была такая же пропасть, как между севером и югом [гениальное умозаключение]. И в принципе, климат Франции ему был роднее, он скучал по нему (только телом), не думал лишь, что вернётся при таких обстоятельствах.

Он неловким движением столкнул кружку с кофе. Белоснежный фарфор разлетелся на осколки.

На треск прибежала Жазель и, увидев небольшой погром, оперативно метнулась к шкафчику, в котором хранился кухонный уборочный инвентарь.

- Я сейчас всё уберу.

- Нет, - неожиданно подал голос Оскар, который до этого, казалось, вообще не замечал, что происходит вокруг, уткнувшись в смартфон.

Домработница остановилась, удивлённо посмотрела на него.

- Не убирать? Или вы хотите, чтобы я сделала это позже?

- Не то и не другое. Отдай всё это Тому, пусть сам убирает, раз нагадил.

Том не спорил. Забрал у девушки совок и тряпку и опустился на колени. Когда выбрасывал осколки, сердце ёкнуло и сжалось. Ведь именно в это мусорное ведро ранее он выбросил свою память. Сейчас, когда отпустила коматозная апатия, это вдруг стало таким важным. И, чёрт побери, он бы достал снимок, каким бы грязным он ни был, и сохранил, потому что, пусть это лютая боль и горечь, но на нём он был по-настоящему счастливым. А так важно знать, что ничем не омрачённое счастье всё-таки существует, пусть даже в прошедшем времени.

Он наклонил к себе ведро, вгляделся в недра. Очевидным было, что мусор уже выносили, его было всего ничего. А память его и кроху счастья вывезли на одну из городских помоек.

Спину припекло. Том не оглядывался, но точно был уверен, что Оскар смотрит на него и наверняка с немалым вопросом. С одной стороны – а какая, собственно, разница, Шулейман всё равно думает о нём хуже некуда, если вообще думает, этот неоднозначный эпизод ничего не изменит. Но, с другой стороны, это же ужас, как неправильно и глупо – сидит, выискивает что-то в мусоре.

- Мне показалось, что я что-то не то выбросил, - в своё оправдание пробормотал Том.

- Мог бы ничего не говорить. С учётом всех твоих выходок я совершенно не удивлён, что ты в мусоре копаешься, хоть мотивация этого действа мне и непонятна. Пояснишь?

- Говорю же, мне показалось, - увереннее повторил Том и, встав, захлопнул дверцу тумбочки.

И всё равно, когда взглядом скользнул по ней, в глазах разлилась затаённая горечь.

- Врёшь, - спокойно, ни капли не сомневаясь в своей правоте, заключил Шулейман, - причём паршиво.

Том потупился, помолчал немного в нерешительности и тихом раздрае. И, так и смотря в пол, сказал:

- Я выбросил кое-что важное для себя. Вот, думал, может, оно ещё там...

- Что выбросил?

- Неважно.

- Могу посоветовать прогуглить адреса помоек. Но тебе придётся жизнь убить на то, чтобы своё «кое-что» найти. Проще забить, забыть и купить новое.

Том совсем сник и вздохнул:

- Такое не купишь...

- В таком случае следи за руками, раз уж голова у тебя работает с помехами.

Том хотел огрызнуться, что голова у него нормально работает, но проглотил слова и вышел с кухни. И остановился за порогом, чувствуя, как горло дерёт от горечи. Господи, как бы ему хотелось, чтобы за ним побежали, развернули, успокоили и дали те самые пресловутые тепло и любовь, обняли и прижали к груди, как это делал отец.

И снова – «Отец». Лживый, сумасшедший мужчина, вырастивший его под своим крылом втайне от всего мира. Но после того как познал настоящее предательство и отречение самых близких, Феликс уже не казался таким уж сущим злом. Пускай он любил не его, а своего сына, но зато искренне и невзирая ни на что.

И если копнуть глубже в себя и не бояться признаться, то счастливыми для него были не только девять месяцев в материнской утробе, но и первые четырнадцать лет жизни. Счастливое детство с отцом-Феликсом было подменным, не таким, каким должно быть, лишённым свободы и любого выбора, а значит, и счастье было ненастоящим, но он-то его испытывал. А что мерило счастья, если не то, чувствует его человек или нет.

Отец-Феликс, отец-К... Нет, лучше без имени, лучше не вспоминать, не терзать себя памятью и несбывшимся. Но и забыть так больно тех, с кем не смог, но отчаянно пытался быть счастливым.

Жизнь показала, что не так плох чужой, похитивший его сумасшедший, как родная мать, выбравшая не его.

Том вконец запутался в клубках собственных мыслей, обнял себя одной рукой, огляделся в отчаянной и бессмысленной попытке найти кого-то или что-то – поддержку. Но никого не было рядом, даже тёплой Дами.

Как же хотелось просто быть кому-то нужным и быть уверенным, что это навсегда и что бы ни случилось, его не бросят. Но кому он нужен, если даже семье нет. Кому? Оскару? Да хоть бы и ему. Том бы принял и такой вариант, несмотря на то, что было, и был самым верным и благодарным другом. Но Оскар на него плюёт, спасибо и на том, что не в прямом смысле. И за то спасибо, что спас и снова позволил жить у себя. И за то...

Том нахмурился. Как много, если подумать, Оскар для него сделал и всё не за что. Так подбивало, тянуло из глубины гибнущей от тоски души, ещё раз поверить в доброе, светлое, счастливое. Но лучше не надо, знает же, что потом будет больно.

Полчаса он бесцельно прошатался по дому, но всё равно вернулся на кухню, уж больно хотелось есть.

- С тебя кофе, - проинформировал Шулейман.

Том непонимающе посмотрел сперва на чашку в его руке, затем на него самого.

- У тебя же есть?

- И что? Ты разбил мой кофе – ты должен мне кофе, всё честно.

Вздохнув, Том отошёл к кофемашине, включил её, заправил всё, что нужно. Когда она уже варила, Шулейман поинтересовался:

- Ты руки-то помыл после пола и мусорки?

Поскольку стоял к нему спиной, Том позволил себе досадно зажмуриться. Но ответил честно:

- Нет.

- Тогда мой и делай заново. И как ты с такой сообразительностью до девятнадцати лет дожил?

Том сварил новый кофе, поставил на стол и сам тоже сел за него. Подпёр голову ладонями, весь выражая тихую грусть и тоску, и смотрел вниз.

Оскар снял пробу и сказал:

- Да уж, кофе ты варишь такой же дрянной, как раньше.

Том поднял к нему взгляд.

- Тогда зачем ты просил меня?

- Я надеялся, что что-то изменилось.

- Правда?

Шулейман чуть ухмыльнулся, смотря прямо в глаза, и ответом себя не утрудил. Том проглотил это, но, помолчав немного, снова обратился к нему:

- Ты специально издеваешься надо мной?

Теперь уже Оскар усмехнулся звучно и так же поставил чашку на стол.

- Котомыш, если бы я целенаправленно издевался над тобой, ты бы уже сбежал сверкая пятками, несмотря на то, что тебе некуда идти. Или ты мазохист?

- Почему ты так уверен, что мне совсем некуда идти?

Том и сам не понял, к чему была эта жалкая попытка набить себе цену, да хоть грошовую, только бы не полный ноль, как есть. И следом за тем, как слова слетели с уст, обдало холодом от мысли, что Оскар может поверить и выставит его вон, а идти-то ему на самом деле некуда. Совсем-совсем некуда. Надо бы всё терпеть за возможность иметь крышу над головой и не голодать, а не пропасть на улице, но он с нелогичным упрямством продолжал открывать рот и испытывать судьбу.

- А если я скажу, что есть, ты выгонишь меня? – добавил он, стараясь говорить как можно более спокойно, словно у него действительно есть «запасной аэродром».

- Нет.

- Правда? Почему? – напускное спокойствие треснуло; в глазах удивление.

- Окей. Да, выгоню.

- Оскар!

- Поздно, я уже настроился. Но ты можешь отступить и признаться, что на самом деле тебе некуда идти. Мне и самому интересно, так ли это, мало ли, что изменилось за прошедший год.

Том резко вдохнул, выдохнул, не сводя с парня напряжённого, хмурого взгляда, и встал из-за стола, отошёл к плите. Но так и не преступил к приготовлению завтрака и вышел с кухни.

Обычно он так любил извиняться, во всём и всегда находил свою вину и винился, но сейчас просто не мог заставить себя сделать это и подтвердить свою абсолютную несостоятельность и зависимость, хоть это было правдой. Он и так был распластан на дне, куда ещё зарываться в грязь.

Желудок, которому так ничего и не перепало, урчал, но Том его не слушал, делал перед собой вид, что не голоден. Долго-долго он ходил по дому, оглядываясь в напряжённом ожидании, что Оскар появится из-за угла и вышвырнет вон.

Но Оскар не пошёл за ним и не погнал ни через час, ни через два, ни к ночи. В этот день они вообще больше не пересекались.