Глава 42

Во время первого совместного завтрака Пальтиэль то и дело промахивался столовыми приборами мимо еды и пытался разрезать тарелку, потому что невозможно было не обращать внимания на милования сына с «одним из самых опасных», по факту больше похожим на испуганного щенка. Тому же кусок в горло не лез, он сидел, как на колу, держа спину непривычно идеально прямой, и метался взглядом по кухне, постоянно натыкался им на отца Оскара, сидящего напротив, и тут же отводил.

Шулейман-старший с тактичным упорством пытался застать Тома одного и поговорить с ним наедине. Но Том с тем же упорством убегал от него. Он боялся. И дело не в том, что Пальтиэль был взрослым мужчиной, дело в том, что он – это он, отец Оскара с железобетонной, хоть и совсем не холодной энергетикой. В его присутствии хотелось голову втянуть в плечи, и начинали трястись поджилки. О том, чтобы остаться с ним один на один и поговорить не могло идти и речи, и вдобавок боялся, что ляпнет что-то не то и всё испортит. Потому, завидев его, Том бежал к Оскару под крыло.

В том числе благодаря этому сложилось так, что они практически всё время проводили вместе, пусть, когда папы не было рядом, почти не разговаривали. Оскар занимался своими делами, уткнувшись в экран одного из девайсов, а Том сидел в кресле или на краю его постели, раз от раза украдкой поглядывая на него. Но всё же – вдвоём.

На второй день Пальтиэль всё же подловил Тома в одиночестве в тупике – на кухне, из которой был всего один выход. Заняв собой дверной проём, он стал наблюдать за Томом, собирающим себе второй завтрак. Посмотреть на него в естественных условиях было весьма интересно, потому мужчина не спешил обнаруживать своё присутствие.

Сложив всё в большую тарелку, Том развернулся и, увидев его, дёрнулся от неожиданности, едва не выронив её из рук.

- Доброе утро, - зачем-то пробормотал он, хоть уже говорил это перед первым, проведенным вместе, завтраком.

- Доброе утро, - ответил Пальтиэль, не заставив его чувствовать себя неловко.

Пауза. Сердце бухает. Прямой взгляд мужчины. Том сглотнул, перемялся с ноги на ногу, вцепившись тонкими пальцами в прохладную тарелку, и неуверенно спросил:

- Вы чего-то хотели?

- Да. Том, я очень хотел бы с тобой поговорить. Если ты не против, конечно.

Том от этого растерялся ещё сильнее, распахнул глаза шире прежнего. Не скажет же, что против. Но и согласиться не может, потому что на самом деле не хочет, да что там – коленки предательски дрожат, хорошо, что незаметно, и пальцы белеют уже от хватки.

Пальтиэль пару секунд внимательно, серьезно посмотрел на него и добавил:

- Том, ты меня боишься?

Том отрицательно покачал головой, а сам отступил на шаг. Но поскольку он не подтвердил наличие у себя страха, мужчина не стал настаивать и снова обратился к нему:

- Значит, ты не будешь против, если мы поговорим? Присядь, - он указал раскрытой ладонью в сторону стола.

Вновь сглотнув и не ответив ничего вслух, забыв уже, что в руках тарелка и хотел есть, Том сел. Пальтиэль отошёл от двери, но остался стоять.

- Том, расскажи, пожалуйста, о себе.

- Что рассказать?

- Например, откуда ты родом? У тебя не совсем чистое произношение.

Том опустил глаза, огорчённо сведя брови. Спрятал руки под столом, зажав их там между коленями. Просто неприятно и так хронически горько было лишний раз вспоминать о том, что непонятно чей и откуда, хоть в разное время имел аж двух отцов, два дома, две страны считал родными, и Германия в придачу, «мамина» Родина.

И вдобавок к списку всего иного, что у него и с ним не так, узнал, что, оказывается, ещё и разговаривает как-то неправильно.

- Я всю жизнь прожил во Франции, - тихо, словно неосознанно пытаясь сделать так, чтобы его нечистоту не было слышно, ответил Том.

- Так ты француз?

- Нет. Я... Я не француз, - Том встал из-за стола. – Я пойду, - направился к двери.

- Том, постой.

Том не обернулся и, переступив порог, вовсе позорно побежал под вопросительно-удивлённым взглядом Пальтиэля. Притормозив перед спальней Оскара, он ворвался к нему, захлопнув за собой дверь.

- Оскар, твой отец хочет со мной поговорить.

- Я не удивлён, - хмыкнул Шулейман. – А чему удивляешься ты? – он опустил планшет на живот и посмотрел на Тома.

- Ты не предупреждал, что мне нужно будет с ним разговаривать без тебя. Я не хочу этого, мне неловко, - Том говорил быстро, мотал головой, хмурился. - И мне всё это вообще не нравится, ты же знаешь.

- Знаю. Повтори ещё раз, может быть, я тебя послушаю.

- Мне не нравится, что мы обманываем твоего отца.

- Не услышал. И что же папа тебе такого сказал? Что ты мне не пара и предлагал деньги за то, чтобы ты исчез?

- Нет...

- Странно. Либо папа слишком благороден для этого, либо просто не успел. Что ж, если у тебя всё впереди, то удачи, держать я тебя не стану.

Том изумлённо изломил брови, непонимающе хлопая ресницами. В его голове не укладывалось предположение, что ему могут предложить деньги за то, чтобы он ушёл, и оценить его практическую ценность он не мог. Душой оно расценивалось как оскорбление, низость.

- Оскар, мне не нужны деньги твоего отца.

Шулейман вопросительно выгнул бровь, окинул его взглядом.

- Как видно, ты действительно идиот, в который раз убеждаюсь, что изначально я правильно поставил тебе диагноз.

- Я не идиот.

- Идиот, - вздохнув, повторил Оскар и поднял планшет, вновь переведя взгляд в экран. – У тебя за душой ни цента, а ты говоришь, что тебе не нужны деньги. А в случае реального поступления такого предложения цену за себя ты мог бы загнуть любую, папа у меня не скупой.

- Зачем мне деньги? Куда я пойду? И это неправильно, это же всё обман.

- Всё, прошу тебя, замолчи, - посмеялся Шулейман, - верхняя граница тупости и так достигнута, дальше будет взрыв.

Том сел на край кровати спиной к нему, обиженно надувшись сычонком, надув губы и скрестив руки на груди. Он думал, что Оскар ещё что-то скажет, продолжит, спросит, но тот молчал. Как это обычно бывало, отпустило его быстро, минуты через две, и он уже осознанно, с необходимостью ждал слов Шулеймана, скашивал к нему глаза, затем обернулся через плечо.

Спустя десять минут молчания, когда у Тома уже шея заныла от того, что раз за разом выворачивал её, Оскар неожиданно сказал:

- Ложись на пол.

- Что? – Том настолько не понял, к чему это, что полностью развернулся к нему.

- Ложись на пол, - чётко повторил Шулейман. – На живот.

- Зачем?

- Ты решил мне весь список односложных вопросов озвучить? Можешь не отвечать. Скажи, ты хочешь, чтобы папа не лез к тебе с вопросами и разговорами?

- Да. Но при чём здесь пол?

- Потом объясню. Просто верь мне. И ложись.

Всё ещё абсолютно не понимая, зачем он это делает, Том лёг на пол.

- Отжиматься умеешь? – спросил Оскар, когда Том исполнил команду.

- Я не знаю.

- Сейчас и проверим. И научишься заодно, если что. Ноги вместе, пальцами упирайся в пол, руки прямые и – вперёд.

Отжиматься получалось плохо: то колени сгибались, то таз провисал, стремясь к полу, или выпячивался. Но Оскар командовал, погонял, изредка поглядывая на него, и остановиться раньше известного лишь ему одному срока не давал.

После отжиманий были приседания. Том не успел перевести дух, но снова послушался. Шулейман считал, к двадцати устал и велел Тому считать самостоятельно – вслух. Нужно было присесть сто раз, но получилось девяносто семь с половиной, на девяносто восьмом счету Том потерял равновесие и, взмахнув руками, упал.

Поднявшись, Том упёрся руками в колени. Но Оскар не дал ему передохнуть, скомандовал:

- Ещё пятьдесят приседаний. Давай-давай, не ленись.

Кое-как Том исполнил. Мышцы ныли с непривычки что в руках, что в ногах, дыхание сбилось донельзя, потому что не дышал правильно; после последнего подхода ещё и колени начали трястись.

- Для чего это было? – прерывая слова вдохами ртом, спросил Том.

- Для того, чтобы добиться состояния «только после секса», которое мало чем отличается от того, которое бывает после любой другой физической нагрузки и которое ты бы своими силами не изобразил.

- Зачем мне это изображать?

- Не тебе, а нам, но я справлюсь без физкультуры. А затем, что, во-первых, неправдоподобно, что мы не занимаемся сексом, пока папа здесь, это на меня не похоже, или делаем это только ночью. Во-вторых, папа терпеть не может, когда сталкивается с моей сексуальной жизнью, потому он переключится и не пристанет к тебе сразу же с вопросами, а потом уже я поговорю с ним по поводу его бесед с тобой, попрошу этого не делать. В-третьих, это просто было очень смешно.

Оскар усмехнулся и встал с кровати. Добавил:

- Так что взъерошь волосы, и пойдём представлять папе маленький спектакль под названием: «Я успокаивал Тома после разговора с тобой, и это плавно перетекло в жаркий секс».

Он снял футболку, также немного растрепал волосы, стянул наполовину покрывало с кровати и двинулся к двери. Как он и предполагал, представление произвело на отца впечатление. Пальтиэль смотрел на запыхавшегося, раскрасневшегося Тома, на довольного, не потрудившегося полностью одеться сына, играл желваками и старательно пресекал попытки воображения нарисовать то, что между ними происходило. И просьбу Оскара не приставать к Тому с расспросами с подробным объяснением причин этого он услышал.

Дни проживания втроём выдались для Тома напряжёнными, он до последнего не смог спокойно реагировать на присутствие Шулеймана-старшего. Но зато он научился спокойно реагировать на постоянные прикосновения Оскара и даже поцелуи. Оказалось, это не так уж мерзко и страшно, когда знаешь, что всё не по-настоящему и что дальше ничего не будет.

Пальтиэль прогостил у них четыре дня. Как только за отцом закрылась дверь, Оскар перестал обращать на Тома внимание. Игра закончилась, актёры могут выдохнуть и расслабиться. И хоть Том понимал, что это была лишь игра в любовь, да и не нужно было ему такой любви, всё равно было немного и грустно, и обидно, и непонятно. Просто приятно, когда тебя любят, пусть и понарошку, а время проводят по-настоящему. А теперь – снова один на один с собой.

Но неискоренимая надежда дала жизнь робкому допущению, что может попробовать продолжить проводить время с Оскаром, стать с ним ближе. Ведь теперь их связывала не только крыша над головой, но и общая тайна и тысяча касаний.

Промаявшись до вечера в нерешительности и вопросах – нужно ли это Оскару, не найдя себе отвлечения и спасения ни в чём, Том отправился к нему. Шулейман с выключенным светом сидел в одной из гостиных и смотрел телевизор. Рядом с ним на диване стояла пиала с попкорном, а на столике бокал и бутылка коньяка.

Том хотел обратиться к нему, но увидел, что показывает телевизор, и обмер. Рисованные кадры на большом экране были слишком знакомыми, до спазма в лёгких.

- Что ты смотришь? – выдохнул Том.

- «Том и Джерри». Странно, что ты не узнал. Садись, - Шулейман переставил попкорн на столик, - вместе посмотрим.

- Выключи.

- С чего это?

- С того... - Том не нашёл, как объяснить, мотнул головой. – Выключи это немедленно.

- Нет. Я тут, между прочим, не просто в детство впадаю, у меня профессиональный интерес. Я же должен знать, с чем имею дело, может, найду ответ на вопрос, откуда у Джерри ноги растут. Вот, изучаю вопрос, психологию персонажа и жду момента, когда Джерри схватится за нож, - Оскар ухмыльнулся.

Тома перекосило, он скрипнул зубами.

- Откуда столько неприязни? – поинтересовался Шулейман. – Это же твой любимый мультфильм.

- Я его ненавижу, - процедил Том.

- Нет, - совершенно спокойно ответил парень, крутанув головой. – Ты его любишь. А ненавидишь ты его из-за Джерри. Но это абсолютно бессмысленно. Так что лицо попроще и садись, тебе тоже будет полезно посмотреть.

- Выключи, - голос походил на рычание, плечи инстинктивно поднялись, Том весь ощетинился.

- Не хочешь смотреть – уходи.

- Может, мне вообще уйти?

- Как хочешь. Я тебя останавливать и удерживать не вправе.

Нервы и так замкнуло от ненавистного мультфильма, а равнодушный тон Оскара добил, как кислота разъел. Том взорвался:

- Выключи эту дрянь!

- Тебя забыл спросить, - хмыкнул Оскар. – Это мой дом и решаю в нём всё я.

- А у меня, значит, вообще права голоса нет?!

- Нет.

Том дёрнулся к пульту, чтобы самостоятельно выключить, но Оскар опередил его на секунду, они вцепились в него вдвоём.

Всё происходило в считанные секунды. Конечно, у Тома не хватало сил, чтобы вырвать пульт, бросив его, он схватил бокал и со всей силы швырнул в экран. Треск. Панель плюнула искрами и погасла.

Такого Оскар не ожидал. Пару мгновений он продолжил смотреть в пробитый экран, а после развернулся к Тому.

- Мальчик, ты охренел?

- Хватит надо мной издеваться!

- Окей. Не буду.

Шулейман встал и, схватив Тома за шкирку, потащил куда-то. Том пытался сопротивляться, запинался ногой за ногу, едва не падал. Он не успевал ничего подумать и, когда они подошли к входной двери, заведя руки назад, впился пальцами в крепко держащую его руку, изо всех сил упёрся ногами в пол, словно пытаясь сцепиться с ним.

- Оскар, нет! – взвизгнул он отчаянно. – Ты же не выгонишь меня из-за телевизора?!

- Важен не телевизор, а сам факт, - непоколебимо ответил Шулейман и вытолкнул его за порог.

Дверь за спиной закрылась, прежде чем успел обернуться. Щелчок замка отозвался в сердце. Плечи опустились, и вместе с ними опустилась и заледенела воинственная волна. Когда всё вокруг замерло, и воцарившаяся тишина ударила по барабанным перепонкам, дошло, что произошло и происходит. Оскар выгнал его. Он снова раздетый и босой перед лицом неизвестности и безысходности.

Было обидно, тоскливо и страшно, потому что такому, как он, на улице точно не выжить. Но ещё сильнее – от того, что такой идиот. Надо же было додуматься – разбить телевизор! И только сам виноват: нужно было думать, а не смелеть и характер показывать не к месту.

Зачем сделал это? Пытался что-то доказать? Молодец, доказал. Теперь бы ещё доказать себе, что не хочется разреветься от страха, но даже не пытался.

Правильнее было уйти сейчас, бессмысленно тянуть время, ведь всё было показано красноречиво и доходчиво. Но Том сел под дверью и подобрал колени к груди, обняв себя. На улице ночь и зима, а здесь хотя бы тепло и безопасно.

В такой позе Том и просидел час, два, всё не решаясь уйти и забыв, потому что не хотел помнить, что нужно это сделать.

Около полуночи дверь открылась, и Оскар, оглядевшись и увидев Тома, сказал:

- Даже не верится, ты додумался, что уходить никуда не нужно. А я уже настроился на поиски твоей задницы по дворам и злачным местам, - он был обут и держал в руках куртку.

Том поднял к нему сонные, потерянные глаза.

- А я не должен был уходить?

- Да уж, - хмыкнул Шулейман, - тревога ложная, как и обычно. И на что я каждый раз рассчитываю? Ладно, не суть. Заходи. Или заползай, как хочешь.

Он бросил дверь открытой настежь и вернулся в квартиру. Том несмело переступил порог и остался стоять возле него. Невозможно было понять, как так повернулись звёзды, что его выгнали, а теперь – попросили обратно? Или нет?

- Оскар, зачем ты это сделал?

- Затем, что психи спускать на тормозах я не собираюсь. Надеюсь, ты подумал о своём поведении и пришёл к определённым выводам. К каким?

Нужно было извиниться или хотя бы виновато молчать. Но Оскар оттаскал его за шкирку и вышвырнул на коврик, как паршивого котёнка, а теперь соблаговолил переменить гнев на милость, делал с ним, что вздумается. Несправедливость жглась в груди, и в пику закрывающему рот разуму сорвались слова:

- Да, я виноват, я неправильно поступил. Но я не животное, чтобы так со мной обращаться.

Шулейман повёл бровью, окинул его непонятным взглядом и ответил:

- Да, действительно, ты не животное, - и ушёл.

Это обескуражило. Том ожидал чего угодно: что Оскар распнёт его словами, даст по шее, снова выкинет, на этот раз с концами, но только не ровного согласия. Он ещё пять минут стоял, смотря ему вслед и ожидая, что он вернется и что-то сделает, потом, поняв, что, кажется, этого не случится, медленно и осторожно, не веря до конца, что всё так завершилось, пошёл к себе.

Том понимал, что нужно нормально извиниться, но всё тянул и тянул, пытаясь для начала выстроить слова в голове, разобраться и в себе, и в Оскаре, который оказался лучше, чем он о нём думал. Ещё лучше.

Примерно через полчаса после разговора у дверей Оскар пришёл к нему сам. С клеткой в руках.

Том вскочил с кровати и попятился до тех пор, пока не врезался в стену. Донельзя огромными и перепуганными глазами смотрел на жуткую хвостатую тварь.

- Оскар, прости меня! – высоко от испуга крикнул Том.

Не возникало сомнений в том, что Шулейман таким образом продолжает наказывать его и воспитывать за вопиющую выходку.

- Оскар, извини меня! Прости! Только убери её! – Том едва не плакал, сердце заходилось, дышал часто-часто и прерывисто от паники.

- Вставай на колени.

Том незамедлительно встал, потому что Оскар был далеко и двусмысленности в его словах он не уловил. И не до мыслей об унизительности этого действа, когда глаза видят только одно – крысу. Крысу, которую тот в любой момент может выпустить или бросить ею в лицо, и она вопьётся отвратительно острыми зубами. И...

- Оскар, прости меня... Не выпускай её, прошу. Прошу...

- Я и не собирался. А про колени я к слову сказал, молодец, конечно, что выполнил, но это ничего не меняет. Ананас сегодня ночует с тобой.

- Нет!

Том подскочил на ноги, выставил перед собой ладони, словно боясь, что парень в самом деле может бросить в него крысой. Или клеткой. Лучше уж клеткой. Главное, чтобы она не открылась в полёте.

- Куда мне её поставить? – игнорируя его истерику на грани обморока, спросил Шулейман.

- Нет! Не оставляй её здесь! Прошу!

- Ладно, сам решу.

Оскар окинул комнату взглядом и, пройдя к прикроватной тумбочке, поставил на неё клетку. Том тотчас шарахнулся в сторону.

- Оскар, забери её!

Шулейман обернулся в дверях:

- Боишься? Тогда вынеси её в другую комнату. И не вздумай ничего с ней сделать – я сделаю то же самое с тобой.

Он удалился, не закрыв за собой дверь. Том почти чувствовал, как сердце пробивает на рёбрах трещины и не чувствовал от ужаса ног. Забыв, что нужно моргать, он неотрывно, напряжённо до боли в глазах, смотрел на хвостатое чудовище. А крыса, чувствуя страх, ловила его, водя усатым носом. Стояла на задних лапках, держась передними за прутья, и смотрела, смотрела безжалостными, чёрными – как у самой смерти, бусинками.

У Тома дрожали жилы на шее, дёргался кадык. Провести ночь в одной комнате с крысой казалось страшнее смерти. И то, что она в клетке, не успокаивало. Она ведь может выбраться из неё под покровом темноты. Залезет на кровать. Хвост, зубы и...

Том сделал шаг к ней и, взмахнув руками в нервном жесте крайнего отвращения, отступил обратно. Прикоснуться к этой твари он не может, неважно, в клетке или без. Может быть, если завернуть клетку в одеяло... Но для того, чтобы решиться на это, понадобятся сутки, не меньше.

Он посмотрел в пустующий дверной проём, прислушался, не идёт ли Оскар, и бросился прочь из спальни. Крыса победила. Спал Том в гостиной на диване.