Глава 36

Ещё чуть-чуть и прямо в Рай,
И - жизнь удалась, what a beautiful life!
И все завидуют пускай, ведь жить станет в кайф!
What a beautiful life!

Банд'Эрос, Про красивую жизнь©

Долгий перелёт пролетел удивительно мгновенно. Том смотрел на объёмные облака за иллюминатором, напоминающие громадные клочья взбитых сливок, потом, кажется, заснул: не уловил этот момент, и совсем ничего не снилось, но иначе бы время так быстро не прошло. Немного посмотрел телевизор. Оскар половину полёта просидел в телефоне, а половину проспал, натянув на глаза повязку – нужно было набраться сил перед большими свершениями.

Шулейман подгадал так, чтобы они прибыли на место утром. И, когда они сошли на залитый, обласканный солнцем остров, он вздохнул полной грудью, сцепив руки на затылке, и довольно сказал:

- Так-то лучше. Теперь можно и отдохнул по-человечески, и отпраздновать.

- Что отпраздновать?

- Новый год, - ответил парень и поморщился: - Ненавижу встречать его дома, но в этот раз не срослось. Кто же знал, что накануне моего отъезда ты свалишься на меня как снег на голову, а потом ещё и разболеешься. Пришлось пересмотреть планы. Так что запомни, Котомыш, Нового Года ещё не было, он сегодня, и меня ничего не волнует. А если вякнешь, что это не так, получишь.

- Ты ради меня никуда не поехал и не праздновал? – недоверчиво спросил Том, давя в себе восхитившуюся доверчивую надежду, что это действительно так и что-то значит.

Оскар дал ему по губам, в прямом смысле этого слова. У Тома рука дёрнулась к лицу, он прижал пальцы к губам и в шоке посмотрел на него.

- Я предупреждал, - проговорил Шулейман и переместил с головы на лицо солнцезащитные очки с золотыми дужками. – И поездку я отложил не ради тебя, а из-за тебя. Или надо было бросить тебя больного в одиночестве? В следующий раз так и поступлю.

Том покачал головой:

- Не надо.

А всё равно в груди ёкнуло и тепло сжалось, хоть и держался, убеждая себя не верить и не надеяться, и хоть Оскар ещё много чего сказал, кроме того, что остался с ним вопреки своим планам и привычкам. И не важно, ради него или из-за.

- Что, не надо? – резковато вопросил Шулейман. - Не надо раздетым по морозу бегать. Всё, пошли, нас ждут.

- Кто ждёт?

- Люди. И яхта.

- Яхта?

- Да. Нужно добраться до острова, где и начнётся отдых.

- Я думал, что мы уже на месте.

- Плохо думал. В принципе, ничего нового. И прекрати сыпать вопросами, надоел, - Оскар поправил очки и бодрым шагом направился в сторону причала.

Подниматься на борт было страшно, но подталкивало понимание, что выбора всё равно нет. Качало, и это незнакомое ощущение танцующей под ногами почвы возводило новые впечатления от всего вокруг до шока и разрыва сознания.

Том мёртвой хваткой вцепился в перила, казалось, что если отпустит, то на ногах не устоит. Внизу плескались чистейшие, пронизанные солнцем, лазурные воды Карибского моря. Он опустил взгляд и уже не мог его поднять: там, внизу, был целый мир невообразимо разных ярких рыбок, кораллов; справа и чуть впереди судна прыгали и снова ныряли дельфины, смеялись, казалось, звуки на слух были похожими.

Душа ширилась, как в детстве от мечтаний о дальних краях, от этой картины. Оказалось, что мир не просто огромный, но и разнообразный настолько, что захватывало дух и немного не верилось: снежный север и тропики, города с царапающими небо зданиями и нетронутая природа – всё это воспринималось совершенно иначе, когда видел своими глазами. И хоть летели целых десять часов, конца его всё равно не достигли.

Небольшой остров утопал в зелени, в ней прятались едва заметные домики для персонала, и жемчужиной высился коттедж с огромными панорамными окнами, шикарной террасой, бассейном и прочим. Внутри был идеальный, но не режущий глаз порядок, изысканный лоск.

Том медленно прошёл вдоль стены боковой спальни, куда они поднялись, пальцами знакомясь с ней.

- Я эту спальню забил, - мимоходом проинформировал Шулейман. – Хочешь, спи со мной, нет – иди в другую.

- А есть другая?

Том обернулся к нему и тут же отвернулся обратно. Потому что Шулейман как ни в чём не бывало переодевался и не утрудил себя как-то намекнуть на это.

- Почему ты не сказал, чтобы я вышел? – добавил он, вдобавок прикрыв сбоку глаза ладонью.

- А зачем? Мне стесняться нечего, тем более перед тобой.

- Ты же знаешь, что мне это не нравится и неприятно. И вообще, раздеваться при посторонних неправильно.

- Учишь меня правилам приличия? Окей, я тебя услышал.

Поняв всё прямо, Том повернулся. Оскар сдёрнул с себя последнюю вещь и развёл кистями рук на уровне паха, подчёркивая полную наготу, и проследовал в сторону ванной комнаты. Том стоял, как вкопанный, дезориентированный этим этюдом, и только напряжённо скосил глаза к двери, когда она хлопнула.

Вернулся Шулейман также голышом и не обтёртый, по всему телу сверкали капли воды.

- Вижу, не так уж тебе неприятно, раз не ушёл, - скрестив руки на груди, с ухмылкой подметил он.

Том только выпрямился в ответ струной, продолжив сидеть к нему спиной. Сам не знал, почему не ушёл: присел на кровать передохнуть и засмотрелся в окно, и не заметил, что засиделся.

Оскар забрался на кровать и сел на пятки позади него, проговорил:

- Ну что, продолжим раскрепощение? – и прежде, чем Том успел обернуться, схватил его за плечи, опрокинул на спину и дёрнул водолазку вверх.

Том запищал от неожиданности и испуга, что смотрелось и мило, и в большей степени нелепо. Оскар только посмеялся и с этого, и с его детских дёрганий-попыток отбиться. Задрав водолазку на голову, он перестал тянуть и придержал её, лишив тем самым возможности видеть.

Том замер и задышал часто и тихо-тихо в напряжённом ожидании неизвестности, тем более что ещё и руки оказались опутанными и задранными всё туда же, за голову.

- Как, ещё не чувствуешь наступление инфаркта? – поинтересовался Шулейман, постучав пальцами по его часто ходящей груди. – Или уже дух испустил?

Отпустил он также неожиданно. Том подскочил, одёрнул одежду и переполз к краю постели, развернулся к Оскару, впившись взглядом исподлобья.

- Зачем ты это сделал?

- Затем, что тебе нужно научиться расслабляться. И этим, кстати, мы сейчас продолжим заниматься.

Том не успел ни возмутиться, ни впасть в панику, потому что Шулейман продолжил:

- Пошли на улицу. Пора начинать праздник.

Том никогда бы не подумал, что его вдруг, как по щелчку пальцев, перестанет смущать чужая нагота, но сейчас он уже почти не обращал на неё внимания. Почему-то волновал другой момент:

- Ты пойдёшь на улицу так?

- Нет, я собираюсь одеться. Или остаться как есть?

Том помотал головой. Оскар облачился в белоснежные шорты и пёструю оранжевую рубашку, снова надел очки и, махнув рукой в сторону выхода на террасу, повторил:

- Пошли.

Они расположились за круглым стеклянным столом. Непонятно откуда, как из воздуха материализовавшись, подоспела молодая женщина в персикового цвета униформе, открыла вспотевшее в ведёрке со льдом шампанское и наполнила звеняще тонкие бокалы, и исчезла с глаз, дабы не мешать постояльцам отдыхать.

Оскар закинул в рот пару виноградин и подхватил свой бокал.

- Конечно, я предпочитаю коньяк, но у шампанского вкус праздничнее. И ты тоже будешь пить.

Дождавшись, когда Том возьмёт бокал, он чокнулся с ним и выпил. Том осторожно пригубил напиток, облизнул губы. Шампанское было вкусным: сладенькое, щекочущее, пахнущее фруктами и без той тошнотворной горечи, какая была у водки. Когда сделал глоток побольше, полноценный, поперхнулся – пузырьки ударили в нос, но и это не испортило впечатления. Тянуло пить дальше, смакуя по маленьким глоткам, и незаметно бокал опустел. В этот раз Оскар лично наполнил его, долил и себе и закурил. Пополз дым, теряющийся в пропахшем морем свежем воздухе.

И снова – до дна. То ли шампанское так быстро ударило в голову, то ли просто тема была такой важной, хоть и перечёркнутой накрест и на корню, но Том сказал:

- Оскар, помнишь, что я говорил тебе позавчера про моё имя?

Взгляд сам собой упёрся в стол, пальцы принялись нервно порхать по ножке бокала. Он продолжал:

- Это правда. Меня на самом деле теперь зовут по-другому. Точнее звали около двух месяцев...

- Имя сменил? Интересно. И на какое же?

- Туомас.

- Какой ужас, - фыркнул Шулейман. - И «очень оригинально» сделать новое имя из старого, просто добавив одну букву.

- Это на финский манер. И меня звали не Томас, а Том.

- Без разницы. Если тебе так принципиально, можешь сделать паспорт на это имя, может, я даже помогу с этим. Но не рассчитывай, что я буду тебя так называть.

- Ты вообще никогда не называешь меня по имени.

- Вот видишь. Так что нет никакой разницы, что у тебя написано в паспорте. И к твоему сведению, особо одарённый, если международное имя, коим является твоё, видоизменяется в соответствии с лингвистической традицией какой-либо национальности, то в другой стране это произношение не будет работать, и имя будет звучать или оригинально, или привычным уже для неё образом. Как ни крути и что ни пиши, но во Франции ты будешь Томом, Котомыш.

Было о чём задуматься и что переосмыслить, и непременно бы сделал это, если бы разум не поплыл с непривычки и от пузырьков на голодный желудок. Том уже не думал, зачем и что говорит.

- Я теперь по-фински говорю. Не очень хорошо, но всё же... А ещё я говорю по-немецки. Ты не знал, наверное.

- Не знал.

Том с каким-то болезненным, пьяным, верно, отчаянием нырнул в память в поисках нужного и выдал первое, что вспомнилось на родном-чужом языке:

- Ракаштан синуа.

- Что за хрень? У тебя поток сознания из случайных звуков начался?

- Я люблю тебя. Это на финском: «Я люблю тебя».

Оскар не услышал уточнения: рассмеялся от души так, что шампанское пошло носом. Сплюнув его на пол, он ответил:

- Взаимностью не отвечу, но мы и так живём вместе, куда серьёзнее? Могу в придачу к этому предложить только секс – при условии, что ты не будешь бревном, - похлопал Тома по бедру.

- Не трогай меня, - Том ощетинился, но скорее от обиды, оттолкнул его руку и закинул ногу на ногу. – Я ни в жизни не буду... Сам знаешь. И я тебя не люблю, я вообще про другое говорил.

- Ты разбил мне сердце, - сарказмом ответил Оскар. – И мы с тобой уже трахались, так что «ни в жизни» - не актуально.

Так и закончился разговор о важном: злостью и обидой на того, кто не слушает, и горечью от того, что так хотелось быть услышанным. С досады Том залпом опрокинул в себя бокал. Шампанское и вкусное, и пузырьки так приятно разжижали мысли, и они, облегчённые, утекали из головы. То, что надо. И сладко вдобавок.

За первой бутылкой была вторая, за второй третья. Когда небо едва-едва тронул алый закат, Том уже не мог связать трёх слов. Подпирал голову рукой и руками, растирал лицо, наваливался на стол, сползал на стуле.

Потом небо совсем разгорелось красным, перетекло в сумерки. Провал. Порог. Электрический свет. Ноги не держат, но держат чьи-то руки. Провал.

Том проснулся в половине третьего ночи, один в кромешной темноте, не понимая, где он и как там оказался. Голова гудела и пульсировала, водило; он по наитию пошёл вперёд, на ощупь нашёл дверь. И сбил столик с вазоном, разлетевшимся на осколки, а после ещё и запнулся об него и упал.

На шум из своей спальни, что находилась в противоположном конце коридора, вышел Оскар, недовольно изломил губы и скрестил руки на груди.

- Чего дом громишь?

Том поднял к нему растерянный, всё ещё помутнённый взгляд, так и оставаясь стоять на четвереньках.

- Я... потерялся...

- Очаровательно, - хмыкнул Шулейман. – Потеряться в доме – даже для тебя это странно. Знал бы, оставил бы тебя на улице, чтобы образ заблудшей души был более полным. И имей в виду, запас моего великодушия на ближайшее время исчерпан, на себе я тебя в спальню больше не потащу.

Том потупился. Он и так мало что понимал – алкогольная амнезия стёрла всё примерно после второго бокала, а Оскар вдобавок говорил так много и так непонятно, и что не бросил, вроде бы.

- А где туалет? – робко спросил он. Из миллионов возможных вопросов в голову пришёл только этот.

- Ползи обратно в спальню, там дверь в ванную. И не шуми больше, а то пойдёшь досыпать на террасу, - бросил Оскар и вернулся к себе.