Глава 12
Где нас нет, услышь меня и вытащи из омута.
Веди в мой вымышленный город, вымощенный золотом.
Во тьме я вижу дали иноземные.
Где милосердие правит, и свет над берегами.
Где нас нет.
Oxxxymiron, Где нас нет©
Утро двенадцатого октября было похоже на сон. Приходил Ян, дал свой номер телефона и сказал, чтобы Том звонил, если будут какие-то проблемы, например, если возникнут недопонимания с родителями и им нужно будет всё объяснить с позиции специалиста. Том спорить не стал, снова, спустя девять месяцев, взял в руки возвращённый медсестрой, уже устаревший мобильный, доставшийся в наследство от Джерри.
Ян не задержался у него надолго, понимая, что не нужно отвлекать от всего того, что необходимо сегодня и сейчас сделать, и не видя смысла задерживаться. Он здесь определённо был лишним.
Заключительная беседа с доктором Кроссом, подписание документов на выписку – вместо подписи, которой у него не было, Том на нужной строке написал имя с фамилией. Подпись месье Кросса – и он официально больше не пациент.
Потом были сборы. Том перекладывал одежду в сумку, и снова вспомнилось, наплыло на мгновения то, о чём так часто думал в начале своего пребывания здесь – её должен был кто-то привезти. И не оставалось иных вариантов, кроме того, что это сделал Оскар. Позаботился. Но значимость этой тёплой, путающей сердце заботы аннулировалась тем, что она была последней.
А сейчас в мыслях о былом вовсе не было смысла. Свернув очередную кофту, Том бросил её в сумку.
Когда они с родителями переступили порог больницы, у Тома закружилась голова от влажного осеннего воздуха, от внезапного, словно порыв ветра, понимания, что это конец. Конец и начало всего совершенно нового. За спиной закрылась дверь, закроется вторая, третья – и всё, в прошлом больше не будет надобности, оно уйдёт, растворится, как дымка тумана на рассвете, рассеянная солнцем. Вся эта ложь и потерянность останутся за спиной, и он никогда к ним не обернётся.
Том Каулиц останется в подписи на выписном листе, а он наконец-то станет собой.
Сегодня он едет домой.
От этого можно сойти с ума, потерять сознание и проснуться наконец-то счастливым.
Том поправил сумку на плече, сжав холодеющими пальцами её ремень. Хоть она и была не очень тяжёлой, но на ключицу неприятно давила и оттягивала плечо вниз.
За забором их уже ожидала машина. Том остановил напряжённый взгляд на таксисте, который курил, прислонившись к водительской дверце, и сам остановился. Увидев, что клиенты пришли, водитель поспешил затушить сигарету и отправить окурок в урну.
- Том, давай свою сумку, - проговорил отец и потянулся к ремню его плече, чтобы снять багаж.
Том, не поняв ни слова, отшатнулся от него на пару шажков и с новой силой вцепился в ремешок.
- Том, положи свои вещи, - тоже обратилась к нему мама, посчитав, что так будет проще всего, затем переключилась на таксиста: - Откройте багажник.
Когда багаж скрылся с глаз, но ещё никто не сел, Кристиан потоптался немного и снова заговорил:
- Том, может быть, мы хоть обнимемся? – улыбался, разведя руки. Взглянул на супругу: - Кикки, переведи.
После того, как Хенриикка всё перевела, Тома охватил тихий панический ступор от непонимания, как ему поступить, и сердце забухало громче. Медленно, чувствуя, что ноги плохо гнутся от волнения, он подошёл к отцу, заглянул ему в лицо – тот всё так же чуть улыбался. Это ведь отец, его отец, не нужно бояться и так глупо это делать – родной человек никогда не обидит и не причинит боль. Но, с другой стороны, родным для Тома он ещё не стал, лишь понимание об этом говорило, а душа видела перед собой едва знакомого мужчину.
Вдохнуть, выдохнуть. И решиться. Обнять.
Дрогнув уголками губ, Том сделал ничтожный, всего на пару сантиметров, шажок вперёд, попав в ауру тепла, приподнял руки. Но так и не смог. Отступил в последний момент назад и помотал головой:
- Я не могу, папа.
Изумление от того, что так просто назвал Кристиана папой, пронзило вспышкой молнии, и в то же время это было так правильно и привычно. Том привык говорить это слово, произносил его за жизнь миллионы и миллионы раз.
Донельзя неловкая ситуация, от которой, как обычно, захотелось сбежать. Том опустил взгляд в асфальт.
- Кажется, тебе действительно нужно время, чтобы привыкнуть к нам, - ободряюще улыбнулся мужчина и хотел похлопать его по плечу, но не сделал этого.
Действия Тома были красноречивее любых слов. И доходчивее них объяснили, что, хочет он или нет принимать некоторые его особенности, ему придётся их учитывать.
Том покосился на ладонь отца, зависшую в воздухе на расстоянии двадцати сантиметров от его плеча, и, прежде чем успел подумать, поддаться ли, шагнуть навстречу, или отступить, Хенриикка сказала, отвлекая их от неловкой ситуации:
- Нам пора ехать. Рейс через три с половиной часа, а ещё дорога и регистрация.
Кристиан сел рядом с водителем, чтобы не пришлось всем тесниться на заднем сиденье. Хенриикка устроилась не у противоположной от Тома дверцы, но тоже на некотором расстоянии, дабы не нарушать его личное пространство. Прикусив ноготь, Том украдкой поглядывал на неё, хотел придвинуться, протянуть руку, обратиться и не мог. Просто не мог почему-то. Катал на языке слово «мама» и давился им. Смотрел на неё, такую другую, снежную, и пытался понять, где её место в нём. Она была в голове, а сердце просто не знало, как впустить её в себя и где разместить.
Никогда у Тома не было мамы, и он попросту не знал, как это – иметь её, мочь поговорить с ней и как её, живую и близкую, любить. Наверное, как-то иначе, чем папу.
По большей части Том молчал, хоть так много хотел сказать, так о многом спросить. Слова комом подпёрли к горлу и там же застряли – не сглотнуть и не выплюнуть. Том и ещё в больнице, во время недели ожидания, и даже сейчас, сидя с ними в одной машине, вёл в голове диалоги с родителями и всё равно молчал.
«Мама. Ма-ма...».
Смотря в окно, Том взглядом прощался с прошлым, со всем тем, что было его жизнью: с лживой Францией, к которой на самом деле не имел никакого отношения, с языком, который теперь можно было забыть, лишь перестать бы на нём думать, с людьми, никто из которых так и не стал ему близким, потому что не захотел, но которые по тем или иным причинам в какой-то момент были рядом.
А главное, хотелось попрощаться со страхом и чувством крови. И отчего-то Том был уверен в том, что у него это получится, что они не пойдут за ним в новую нормальную жизнь.
В людном аэропорту Том жутко терялся, хорошо, что родители не отходили от него ни на шаг и объясняли, куда сейчас они должны пойти, что сделать. Он сжимал в потеющей ладони паспорт, который сегодня впервые взял в руки, хоть сделали его ещё во время первого лечения, сотрудники центра постарались, чтобы у него были документы, и широко распахнутыми глазами смотрел на всё вокруг: на цифровые табло, снующих туда-сюда и отдыхающих людей и сотрудников аэропорта. Вернулось ощущение сна, и ноги были ватными.
Пока мама показывала их билеты проверяющему непосредственно перед посадкой, Том обернулся, в последний раз, без слов в голове, но душой говоря: «Прощай».
Франция останется во Франции. И пусть остаётся. А он отправится туда, где его место, где он наконец-то его обретёт.
Проходя по рукаву, ведущему к самолёту, Том слишком отчётливо ощущал каждый шаг, эхом поднимающийся вверх по позвоночнику, и почти не моргал. А позже, когда взвыли турбины, вцепился в руку матери – впервые он куда-то летел, до этого самолёты только по телевизору видел, и без этого волнение зашкаливало за все возможные пределы.
- Надеюсь, ты не боишься летать? – спросила Хенриикка, осторожно пытаясь ослабить хватку сына на своём запястье, потому что он слишком сдавил.
- Я не знаю. Я никогда раньше не летал. И не выезжал за пределы Франции.
- Не беспокойся, всё пройдёт хорошо, в полётах нет ничего страшного. Я с самого детства часто летаю.
Они сидели ближе к середине и если извернуться, можно было увидеть крылья, что Том и сделал.
- Я уверена, тебе понравится в Финляндии, - добавила женщина после некоторого молчания. – Там очень красиво, особенно осенью.
Том кивнул, не отрывая взгляда от вращающейся турбины.
- Кими написал, что успеет приехать до нашего возвращения, - проговорил Кристиан, быстро клацая по экрану смартфона, чтобы успеть завершить диалог до того, как самолёт оторвётся от земли. – К шести должен быть.
- Это очень хорошо, - кивнула Хенриикка и обратилась к Тому: - Кими успеет приехать раньше нас, так что познакомишься сразу со всеми.
- Кто такая Кими?
- Это мужское имя. Кими – так зовут твоего брата.
Том сконфужено отвёл взгляд и прикусил кончик большого пальца.
- А как зовёт моих сестёр? – спросил он.
- Оили и Минтту.
- Оили и Минтту, - повторил за мамой Том. Для него и эти имена казались странными, даже на имена не совсем похожими, но с ними он хотя бы мог справиться.
Полёт прошёл нормально, только над морем, около побережья, самолёт попал в кучность облаков, начал трястись, словно в ознобе. В эти минуты Том сжимал подлокотники так, что рисковал их вырвать.
Вместе с тем как судно коснулось земли, волнение захлестнуло с новой силой, разогнало сердце. Потому что – вот она, незнакомая родина, его место в этом мире. А когда вслед за родителями покинул борт, и в лицо ударил порыв ледяного, пронизывающего до костей ветра, захотелось запрыгнуть обратно и остаться в тёплом кресле. И это всего лишь октябрь, плюс семь градусов на термометре.
Ранее семья Тома проживала в квартире почти в центре Хельсинки, но с рождением младшей дочери там стало совсем тесно и неудобно, и они перебрались в пригород, где и комфортнее было большой семье, и откуда при желании достаточно просто можно добраться в любую точку города.
Хенриикка не обманула, осенний Хельсинки был прекрасен: всюду пылали золото и медь крон деревьев и кустарников, архитектура поражала своей в чём-то сказочной красотой и тут и там, контрастируя с северной сказкой, попадались современные решения, здания из стекла.
Том смотрел на всё это и не успевал прочувствовать одно впечатление, когда его уже сменяло другое. Хенриикка рассказывала о местах, которые они проезжали, а Кристиан раз от раза отвлекал её, вынуждая разрываться на две стороны, ему тоже так хотелось быть частью диалога, особенно в такой волнительный момент, когда до дома осталось всего полчаса езды.
Их дом с малахитовой крышей, выкрашенный в цвет топлёного молока, со стороны фасада казался совсем крошечным из-за планировки. Но в нём имелось всё необходимое для устроенной жизни. На втором этаже располагалась родительская спальня, комната девочек и комната сына. А на первом была гостиная, кухня, санузел и кабинет Кристиана и по совместительству любимая игровая младшей дочери, которая обожала мешать отцу работать, потому что он позволял ей это и даже был рад отвлекаться на неё.
Выйдя из машины, Том обеими руками вцепился в ремень сумки и не мог дышать. Даже маму только с третьего раза услышал:
- Том, это наш дом. Пойдём внутрь.
Три поворота ключа, и дверь открылась. Практически у порога их встречали девочки: совсем ещё маленькая, обнимающая длинноногого плюшевого медведя, и постарше – высокая, красивая, немного нескладная, как все подростки. В отличие от Тома, который был совсем не похож на свою снежную мать, девочки пошли в неё: обе светленькие, холодные по типажу. Младшая дочь повторила её во всём, не считая по-детски пухлых щёк. У старшей же волосы были оттенка не ледяной блонд, а светло-русые и глаза карие, но не такие насыщенные, как у Тома.
Девочки молча рассматривали незнакомого парня, который, знали, является их кровным братом. Хенриикка на всякий случай ещё раз представила их друг другу:
- Девочки, это Том. Том – Оили, - указала на старшую дочь, - Минтту, - показала на малышку. – Том, Оили тоже говорит по-немецки.
Кивнув матери и с трудом сглотнув волнительный ком, вставший в горле, Том легко, с трудом шевеля рукой, помахал сёстрам.
- Привет, Оили.
- Привет, - ответила девушка и перешла на финский: - Теперь я понимаю, почему выбрала для изучения именно немецкий язык, - с иронией говорила она стоящей рядом маме, - готовилась все эти годы к этой встрече.
- Привет, - с дрожащей, несмелой улыбкой обратился Том к младшей сестре, наклонившись к ней.
Малышка нахмурила брови и через две секунды затянула:
- Мама... Почему я его не понимаю?
- Потому что Том пока что не говорит по-фински.
- Почему не говорит?
- Минтту, мы же всё вам уже объясняли.
- О, да, - вмешалась в разговор Оили, сложив руки на груди, - это был самый интересный и неожиданный рассказ.
- Оили, что с тобой такое?
- Ничего со мной. Но я всё ещё не могу отойти от шока от всей этой ситуации.
- Понимаю тебя, но постарайся вести себя приветливее. И, пожалуйста, разговаривай с Томом, ему и так неудобно, что только я его понимаю.
Тем временем Минтту переключилась на отца и повисла на нём, добиваясь более развёрнутых разъяснений:
- Папа! Почему Том говорит на другом языке?
- Потому что он вырос во Франции, - Кристиан поднял дочку на руки.
- Почему? Он не наш?
- Конечно, наш! – посмеялся мужчина и развернул малышку лицом к Тому. – Посмотри на нас – одно лицо.
Том нервно и растерянно улыбнулся, лишь приподнял уголки губ. Стоял посреди всего этого живого общения и не понимал ни слова.
Выбежал самый маленький член семьи – собака породы йоркширский терьер, устремилась к Тому и принялась виться у ног, настороженно обнюхивая, то отступая, то снова приближаясь.
- Вот ты где, маленькая дрянь, - проговорила Оили и подхватила собачку на руки.
- Оили, что за выражения?
- Имею право. Её сегодня рвало, а я всё это убирала.
Решив оставить выяснение причин плохого самочувствия питомца на потом, Хенриикка представила и его:
- Том, это наша собака – Фрекки.
Наконец, вышел и старший из детей, Кими. В отличие от девочек, он не был похож ни на отца, ни на мать, что неудивительно, потому что те ему не были родными. Его усыновили в возрасте пяти лет, о чём прекрасно знал и он сам, и чего никогда не скрывали в семье.
- Привет, Том, - поздоровался он и, прежде чем Том успел отреагировать, захватил его ладонь в свою.
- Привет. Кими... - растерянно, с широко распахнутыми глазами, ответил Том, вынужденно отвечая на рукопожатие. Затем высвободил ладонь – Кими не держал.
Даже сейчас, видя перед собой его, старшего, вполне мужественного, спортивного, Том не мог отделаться от упрямой мысли, что Кими – женское имя. И три тысячи раз мысленно прикусил язык, чтобы не сказать об этом вслух.
- Том, теперь ты знаком со всеми, - проговорила Хенриикка, подойдя к нему. – Пойдём, я покажу тебе твою комнату, положишь вещи.
Кими провёл их продолжительным взглядом, но остался стоять на месте. Пока Том с затаённым любопытством оглядывался, стоя посреди новой спальни, женщина сказала:
- Том, это комната Кими.
Том тотчас повернулся к ней, и под рёбрами напряглось, подпирая лёгкие. Мама продолжала:
- Он уже не живёт с нами постоянно, а проживает в общежитии при университете и приезжает только на каникулы и выходные. И сейчас обещал остаться хотя бы на пару дней, чтобы получше познакомиться с тобой. Том, в то время, когда Кими будет здесь, вам придётся делить комнату.
Неприятное, не слушающее волю напряжение усилилось. Казалось бы – что такого, брат же. Но Тому было невероятно тяжело принять мысль, что придётся делить с кем-то спальню, тем более, что постель всего одна, пусть и достаточно просторная.
Хмуря брови, Том обернулся к кровати, пытаясь представить этот момент, прочувствовать, чтобы потом, когда он станет настоящим, было проще. Это ведь брат. Брат! И вокруг семья, а не чужие безразличные люди. Но в лёгких засело ватное подобие страха.
Хенриикка помолчала, внимательно наблюдая за ним, и, видя его реакцию, добавила:
- Том, ты нормально относишься к тому, что будешь спать с Кими?
Господи, как бы Том хотел искренне ответить: «Да, конечно!» и улыбнуться. Но смог только неуверенно кивнуть, не смотря на маму, бегая глазами:
- Да, наверное...
- Ты сегодня можешь спать один, если хочешь, - предложила Хенриикка, догадываясь, что, скорее всего, это нужно ему.
Том оживился и обернулся к ней, удивлённо подняв брови.
- Можно?
- Да, конечно, можно. Кими не будет против.
Том облегчённо улыбнулся, с благодарностью смотря на мать. И всё-таки – как же это бесценно, когда тебя понимают, когда о тебе заботятся, даже если сам боишься об этом попросить.
Когда они вернулись к остальным, Хенриикка обратилась ко всем:
- Сегодня был трудный день, давайте ужинать. Кто сегодня ответственный за ужин? – обвела взглядом семью.
- Всё уже готово, - подняла руку Оили. – Но не ручаюсь за то, что это съедобно.
- Да, воняло, когда она готовила, - малышка Минтту наморщила носик и демонстративно помахала ладонью перед лицом.
- Значит, дегустировать будет тот, кого не жалко, - с этими словами Оили выхватила у сестры игрушку.
- Оили! – возмущённо завизжала девочка. – Папа!
Несмотря на некоторый балаган, все переместились на кухню и отужинали. За столом и остались пить чай, разговаривать, пока насыщенность сегодняшнего дня не сделала своё дело, клоня в сон. Больше всех клевал носом Том, что неудивительно - для него сегодняшний день был самым будоражащим, подпирал голову кулаками и всеми силами боролся с желанием закрыть глаза.
- Наверное, нам всем пора собираться ко сну, - произнесла Хенриикка, посмотрев сперва на него, а затем на всех остальных членов семьи.
- Я согласна, - ответила за себя Оили.
- А я ещё совсем не хочу спать, - гордо отозвалась Минтту и, спрыгнув со своего стула, забралась на колени к отцу. Сладко зевнула, выдавая то, что на самом деле тоже уже засыпает.
Её уложили первой, этим обычно занимался Кристиан. Пока все были чем-то заняты, Хенриикка подошла к старшему сыну.
- Кими, пожалуйста, поспи сегодня в гостиной.
Парень посмотрел на неё, вопросительно выгнув брови.
- Почему я не могу спать в своей комнате?
Мама вздохнула и взяла его за руку.
- Мы же рассказали тебе всё, ты должен понимать. Я надеялась на то, что Том нормально отнесётся к тому, что вы будете делить спальню, вы ведь практически ровесники. Но, к сожалению, это не так, ему нужно время.
- Понятно.
- Отнесись к этой ситуации с пониманием. Мы же не можем положить Тома к нам с Кристианом или с девочками. А оставлять его без спальни будет совсем неправильно и некрасиво. Ты ведь всё равно большую часть времени ночуешь не дома.
- Да, мама, я тебя услышал, я всё понимаю. Я посплю на диване.
Несмотря на выказанное понимание и согласие, внутри Кими думал и чувствовал иначе. Том занимал его место. И спальня – это всего лишь спальня, но подобные вещи с лёгкостью становятся символами перемен.