Глава 17
О непонятной и неприятной ситуации никто не напоминал, не вынес её на обсуждение ни наутро, ни через день. Это успокоило Тома и подарило уверенность в том, что всё-таки всё хорошо и так и будет, потому что, проснувшись поутру и оказавшись под завалом воспоминаний о прошедшей ночи, он спрятался с головой под одеяло, жмурился и от стыда боялся дышать. Боялся, что вот сейчас он встанет, семья вызовет его на разговор и будут обсуждать произошедшее, вытягивать из души откровения-объяснения, пытаться выяснить, что же с ним не так – как это бесчисленное множество раз бывало и в центре, и в больнице.
Но, когда он всё-таки выбрался из своего кокона-убежища и несмело выглянул из-за спинки дивана, оказалось, что никто не собирается его распинать. Все занимались своими делами, готовясь к уходу на учёбу-работу или просто к завтраку и по возможности стараясь не шуметь, чтобы не потревожить его, ведь гостиная была проходной. И вдруг показалось таким классным, что он спит здесь – и просыпается не в одиночестве, а сразу среди кипучей жизни, вблизи самых родных людей. Только бы и они не оттолкнули, не отвернулись, только бы он сам всё не испортил.
Том сходил наверх, без напоминаний принял утреннюю таблетку и вернулся к семье, но так и не решился первым заговорить с ними, лишь робко помахал рукой в знак приветствия тем, кто заметил его присутствие.
Всё было спокойно и уютно, постепенно почти все разошлись. Оили привела себя в порядок, накрасилась и тоже ушла, гулять с друзьями. Том завтракал в одиночестве, потому что со всеми не успел; на кухне не было телевизора, и стояла тишина, но теперь он не позволял себе от неё захандрить, потому что знал – всё временно, скоро вновь зазвучит гомон голосов.
Довольно быстро, после обеда, вернулась Хенриикка, её работа не предполагала нахождение в офисе строго определённое время. Перекусив, она сделала себе крепкий кофе с пахучей лакрицей – надо же и расслабиться, и погреться. Вот только хотелось бы водки – этак полбутылки, чтобы мозг отдохнул.
Через какое-то время она решила, что всё же может себе позволить пару стопок. Взяла из шкафчика бутылку «Финляндии», открыла. И в этот самый момент на кухню зашёл Том.
Неловкая ситуация. С одной стороны, при детях вообще пить спиртное не стоит, особенно при новом ребёнке, который, тем не менее, взрослый и всё прекрасно понимает. Но, с другой стороны, и ущемлять себя, строя идеального человека, неправильно, так может начать копиться раздражение, которое во взаимоотношениях не приводит ни к чему хорошему.
- Том, ты ко мне или на кухню? – уточнила Хенриикка.
Вообще, Том пришёл попить, но теперь переменил план действий и захотел остаться с мамой. Потому что за время одиночества истосковался по присутствию рядом людей – именно этих, ещё немного чужих, но самых родных.
На бутылку в руках матери он не обратил внимания – конечно, увидел, но не попытался разобрать, что в ней за напиток.
- Можно я с тобой посижу? – спросил в ответ он.
- Конечно.
Том занял одно из мест за столом. Поставив на стол бутылку, Хенриикка отодвинула стул и села напротив него. Теперь Том вгляделся в этикетку и нахмурился – слово «водка» на многих языках пишется одинаково, понять его не составило труда, и с этим крепким напитком у него были связаны особые эмоции.
- Это для меня? – спросил он, подняв к матери взгляд. Глупый и странный вопрос, но в своей жизни Том сталкивался с водкой всего дважды, и оба раза приходилось её пить.
Хенриикку такой вопрос тоже несколько удивил, она ответила:
- Ты можешь выпить, если хочешь, ты ведь уже взрослый, я не запрещу. Но нет, это не для тебя.
- Нет, не хочу. Ненавижу водку, это мерзкая гадость.
Женщина чуть улыбнулась на столь нелестное высказывание сына об их фактически национальном напитке.
- Ты, наверное, вино предпочитаешь? – предположила она, основываясь на небогатых познаниях о Франции.
- Я вообще не пью.
«Два раза всего пил» - любезно напомнил внутренний голос, подбрасывая картинки с далёкой вечеринки и того, как хлебал ненавистный напиток из горла, чтобы суметь отключить голову и выполнить условия Оскара.
На языке ожил фантомный вкус клюквы. Том прикусил кончик языка, опустил взгляд. А следом пришёл запах клубники – яркий, облепивший тогда со всех сторон. Только лишь запах, без образа того, благодаря кому им пропитался, без имени. Том примирил себя с тем, что вспоминать и думать о нём не нужно, потому что – не нужно. Незачем помнить о том, кто тебя забыл – даже не вычеркнул, нечего было вычёркивать.
- Похвально, что так, - слова матери разбили ягодный флёр, и Том вынырнул в реальность, поднял к ней глаза. – И, наверное, правильно. Помню, как Кими бесился в восемнадцать-девятнадцать лет - пьянки-гулянки. Удивительно, как учиться ещё успевал.
- А сейчас?
- А сейчас перебесился. Наверное, каждый проходит через подобный период буйства, - сказала женщина, а сама вспомнила, как отрывалась в те самые студенческие годы, как-то даже в сугробе проснулась.
- А ты? Ты пьёшь? – Том покосился на бутылку.
- У меня нет с этим проблем, но иногда я могу позволить себе выпить, чтобы расслабиться или в приятной компании.
Тому до подрагивания за грудиной хотелось поговорить о том, что было ночью, о чём узнал. В голове складывались, мелькали, тянулись вопросы: «А вы обо всём знаете? Совсем? И... о Нём тоже?», но он так и не завёл эту тему, не смог подобрать верные слова, а скорее – боялся посмотреть правде в глаза, боялся проговорить её вслух, ведь обсуждение того потребует.
Он не умел об этом говорить, не мог, если не пустить по вене препарат, выключающий все чувства, превращающий в говорящее, разукрашенное шрамами тело.
Но, тем не менее, несмотря на все коммуникативные проблемы Тома, на то, что он сомневался слишком часто, мялся и периодически замолкал, и то, что закрытая бутылка водки продолжала мозолить глаза, диалог не иссяк, продолжился, стал полноценной беседой, открывающей их друг другу.
И в какой-то момент Том решился спросить о том, на что не обратил внимания сначала, но о чём всё чаще думал после возвращения домой.
- Почему я родился в Германии, если ты говорила, что вы всегда жили здесь? Я ведь ничего не путаю?
Хенриикка совсем не весело улыбнулась, опустив глаза.
- Это просто было стечение обстоятельств. У меня ещё со времён университета есть друзья – немцы, проживающие как раз во Франкфурте-на-Майне. Беременность тобой проходила хорошо, никаких жалоб у меня не было, потому я подумала, что мы с Кристианом можем съездить к ним в гости, Мой доктор разрешил, потому что до твоего появления на свет ещё оставалось время, мы должны были успеть вернуться. Но то ли он ошибся в сроках, то ли ты родился раньше – роды у меня начались там, во Франкфурте, думаю, ты понимаешь, что перетерпеть это нельзя.
Том об этом моменте никогда не думал, но кивнул. Мама продолжила:
- Так получилось, что я оказалась в родильном отделении немецкой больницы. Я ужасно волновалась, ведь меня вёл другой доктор, все сведения были у него, но меня успокоили, что мной займётся лучший акушер – Феликс Йенс Каулиц. Если бы мы только знали... Но мы не знали. А он действительно был профессионалом и казался очень хорошим человеком.
Том вновь опустил глаза. Вот так и вершится судьба и переписывается – просто он даже родился не в то время и не в том месте.
- Я правда родился двадцать восьмого сентября? – странно, что только сейчас решил уточнить это. И был готов услышать, что нет, в другую дату, даже в другой месяц или год, ведь вся жизнь была ложью.
- Да. Помню, весь вечер лил дождь, а когда ты родился, я услышала, что он закончился. Кристиан, как услышал твой первый крик, сразу забежал в палату и чуть не уронил медсестёр, пытавшихся его придержать. Всё было так хорошо... А потом, как оказалось, нам просто принесли другого ребёнка.
- А когда вы заметили подмену?
- Мы не заметили, - было видно, что признаться в этом Хенриикке было непросто. – Это прозвучит плохо, но младенцы похожи между собой.
Том в шоке посмотрел на неё. Из её слов исходило, что всё это время был и есть какой-то другой парень, который жил его жизнью. Но где он? И кто?
- Где он? Это ведь не Кими? Он же старше?
- Нет, не Кими. Тот мальчик умер на восьмой день жизни, через три дня после нашего возвращения домой. Без причин, просто умер, внезапная смерть нередкое явление среди новорожденных. Доктора сказали, что это мог спровоцировать перелёт, это ведь стресс для организма. И никому не могло прийти в голову провести генетическую экспертизу. Мы не сомневались, что он наш сын. Так мы тебя похоронили.
Хенриикка смотрела в себя, ту горькую память, которая уже не имела смысла, но душа помнила, как это больно – пережить самую страшную утрату.
- Я винила во всём себя, потому что именно я захотела поехать в Германию, и я же решила, что мы должны так быстро вернуться домой. Это было страшное время, не помню уже, сколько оно продолжалось, но постепенно начало отпускать. Мы хотели детей, но после произошедшего я боялась рожать, мне казалось, что снова произойдёт трагедия.
Том слушал мать, не перебивая, дыша тихо, чтобы ничего не упустить. Так странно – в её речи он был мёртвым, и он сидел прямо перед ней – взрослый, другой, бесконечно далёкий от родины.
- Через три года после потери мы решились усыновить ребёнка. Мы хотели взять именно мальчика, младенца. Но я увидела Кими и не смогла от него уйти. Кристиан не стал возражать против моего выбора.
Том вновь в шоке распахнул глаза.
- Кими вам не родной? А он знает об этом? – в его голосе звучало искреннее беспокойство за брата, потому что – да какая разница, сколько тебе лет, если всё, во что ты верил, оказывается ложью.
- Разве мы тебе не говорили? Извини, столько всего в голове, что некоторые моменты просто ускользают от внимания. Да, Кими нам не родной и он об этом знает. Ему на тот момент было уже пять лет, он прекрасно всё понимал и помнил свою жизнь до нас и до попадания в детский дом. Оили с Минтту тоже знают о том, что Кими усыновлённый, мы никогда не делали из этого тайну. Но это не мешает нам быть семьёй: Кими считает нас мамой и папой, для нас он сын, а для девочек брат. И он знает о том, что мы захотели взять ребёнка из приюта потому, что потеряли тебя. – Женщина внимательно посмотрела на Тома и серьёзно добавила: - Надеюсь, эта информация никак не повлияет на твоё отношение к нему?
Том без раздумий помотал головой. А затем спросил зачем-то, хотя ответ и так уже был дан:
- Всё это время вы считали, что я умер?
- Да. Всё, что у нас осталось на память, это твоя самая первая фотография.
- Фотография?
- Да. Показать?
Том кивнул. Хенриикка сходила за фото и передала его ему. Не это Том ожидал увидеть – перед ним лежал снимок УЗИ, он когда-то уже держал такие в руках.
- Тебе здесь три недели, - уточнила мама.
Парень чуть кивнул, скользя взглядом по совершенно непонятной, мутно-чёрной с бело-серым шумом картинке. Разглядеть на ней что-то конкретное казалось невозможным, и невозможно было понять – где здесь он.
- Ты видишь? – спросила мама.
- Нет.
Она указала на точку чуть ниже середины снимка. Том упёрся в неё взглядом.
- Теперь видишь?
Том чуть кивнул. А на самом деле всё равно не видел себя. И стыдно за это было – это же он – ещё счастливый, защищенный от всего, на своём месте.
И накрыло от разглядывания снимка непонятными, тяжело-раздрайными чувствами. Феликс тоже показывал ему снимки УЗИ, рассказывал: «Это такая-то неделя, это такая», что тогда было. А Том сыпал вопросами, ему это было так интересно, и это помогало ощутить тепло матери, которой так не хватало в детстве, которую даже не помнил.
Но та женщина, по которой тихонько, чтобы не расстраивать отца, плакал по ночам, никогда его не знала и не могла знать, её уже давно не было на свете, когда он родился. И на снимках тех был совсем не он, а мальчик по имени Том.
Это он – Том. А он – не Том.
Опустив снимок, Том спросил:
- Как вы хотели меня назвать?
Хенриикка чуть смущённо улыбнулась, опустив взгляд.
- Всю беременность мы ждали девочку, и имя подобрали тоже женское – Пиркко, в честь моей прабабушки.
- Что? – опешил Том. – Но я же не девочка?
- Это просто ошибка. При ультразвуковом исследовании не всегда правильно видно пол ребёнка.
А у Тома снова пошатнулся мир. Потому что всё было как-то не так. Родители ждали девочку, дождались чужого мальчика – а чужого ли? – а он сам в этой истории был как бы лишним, неуместным, что ли.
Том потёр лицо, подпёр висок ладонью и озвучил предположение, тяжестью поселившееся внутри:
- Вы уверены, что я ваш сын?
- Уверены на сто процентов. Почему ты спрашиваешь?
- Вы же ждали девочку...
- Это ошибка, - повторила Хенриикка. – А родился у нас мальчик – ты.
- С чего вы взяли, что тот мальчик не родной вам? – Том произнёс это твёрдо, посмотрел на маму.
- Потому что по тесту ДНК ты наш сын. Томми...
- Не называй меня так, - процедил Том. Затем звучно хлопнул по столу ладонью, до жжения на коже. – Не называй! Я не он. Я вообще не Том!
На мгновение в глазах Хенриикки мелькнули страх и растерянность, помнила же она наставления Яна о том, что они должны быть бдительны и осторожны, потому что – стопроцентных гарантий нет. Но она справилась с собой.
- А кто ты?
Том дрогнул губами, прикусил губу и заметался отравленным всей этой сложностью взглядом по крышке стола, ища ответ.
- Кто угодно. Я не хочу больше быть Томом, это не моё имя, оно мне никогда не принадлежало. Я хочу быть собой и не донашивать за кем-то оборванную жизнь.
- Ты хочешь сменить имя?
- Да.
Том открыл рот, чтобы продолжить, спросить, как назвали того мальчика, с которым его поменяли местами, и забрать это имя себе, но подумал, что и в этом случае получится, что он будет носить чужое имя, донашивать за умершим. Вместо этого он мотнул головой и, нахмурившись, сказал:
- Ты сказала, что вы хотели назвать меня Пиркко? Пусть меня так и зовут.
- Это женское имя.
- Мне всё равно. И его же можно как-то изменить в мужскую форму?
- Можно. И никто не вправе тебя останавливать, если ты действительно хочешь сменить имя, но мне кажется, это немного опрометчивый шаг. Тебя всю жизнь звали Томом, ты привык к этому имени, как тебе будет с новым? Давай поступим так – если ты считаешь, что тебе необходимо новое имя, мы переделаем имя «Том» на финский манер. Согласен?
Том подумал секунду и кивнул. Пусть будет так. Главное – снять уже с себя это проклятое и проклявшее имя, скинуть вместе с прошлым, которое оно олицетворяет. Пора выбросить вон эту «рубашку» и отвоевать свою украденную жизнь, наконец-то стать собой, хоть так, в девятнадцать лет, когда уже почти поздно что-то менять.
- Тогда нужно будет отозвать твои документы и подать заявку на изготовление паспорта с новым именем.
И снова Том кивнул. Новое имя, новая [настоящая] фамилия – новая, возвращенная ему добрым рыжим волшебником жизнь. И только сейчас он задумался и спросил:
- А какая у вас фамилия? И у меня будет?
- Роттронрейверрик.
У Тома в недоумении приоткрылся рот.
- Как? – на выдохе переспросил он.
- Роттронрейверрик.
У Тома такое и в голове не могло уложиться. Он беззвучно зашевелил губами, всё больше натужно хмурясь, пытаясь повторить хоть про себя собственную фамилию. Но ошеломляющее количество букв не отложилось в памяти в правильном порядке.
- Рот... Рон...
- Роттронрейверрик, - ещё раз повторила Хенриикка.
Том кивнул, показывая, что понял, а у самого – ступор. Он и запомнить этого не мог, не смог бы даже по слогам прочитать. Речевой аппарат, развитый на французской лингвистической традиции, такое сочетание букв попросту ломало. И непонятно было, как извернуть язык, чтобы это выговорить.
Отвлекшись от языкового бессилия, Том переключился на другую мысль:
- Это испанская фамилия?
- Нет, финская.
- А у папы другая?
Немного кольнуло то, что Хенриикка не раз слышала, как Том говорил о Кристиане «папа», и ни разу не назвал её мамой. И даже по имени не называл, всегда просто обращался через «ты».
- Нет, Кристиан тоже носит эту фамилию. Так сложилось, что он взял мою. Могу рассказать эту историю, если тебе интересно.
Хенриикка поведала о том, что Кристиан очень хотел, чтобы у них была общая фамилия, но она наотрез отказывалась менять свою, редкую и звучную, уходящую корнями в историю. Тогда Кристиан сказал, что он сам сменит фамилию на её и сделал это, он не страдал псевдомужской принципиальностью, общность семьи для него была важнее.
На кухню зашла вернувшаяся с прогулки Оили и задумчиво изрекла, смотря на бутыль водки:
- Интересно вы тут сидите. А мне нальёте?
- Мы не пьём.
- Так у вас встреча свидетелей водки, а это идол? – девушка указала ладонью на бутылку.
Том наблюдал за ними, слушал и постепенно фоновым сознанием начал задумываться о своей ситуации, у которой, оказывается, было несколько сторон, уже ставших историей, но продолжающихся в реальности.
Он сам был заменой погибшего мальчика Тома Каулица. Его подменили другим мальчиком, не успевшим дожить до возраста, когда можно хоть о чём-то задуматься. А пустоту, образовавшуюся на их месте, заполнили Кими, их обоих заменили им.