Глава 39

А в небе некрасивом кто-то выключает свет,
Когда-то было синим, только дома больше нет,
И все попытки к бегству тупо сводятся к нулю,
Так мало было в детстве фразы "я тебя люблю".

Lascala, Прочь©

Двухнедельный отдых прошёл быстро, целой другой жизнью промелькнул перед глазами, оставшись лёгким загаром на лице и руках (так ни разу и не разделся полностью) и океаном впечатлений в памяти и на сетчатке глаз – новых, ярких, удивительных. Совершенно другая природа, океан жаркого солнечного света, по которому так тосковал в Финляндии, жаль, что досталось оно такой ценой – ни евроцента взамен, которого не было в кармане. Но в счёт оплаты ушла семья, своя настоящая жизнь, своё место в ней и Родина, для которой так и остался бесконечно чужим, и, которая вряд ли заметила его отсутствие.

В такие моменты, когда задумывался о его цене, солнце не радовало, хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть его, но оно и через закрытые веки било, просачивалось и ласкало бледную кожу, успокаивая будто и убеждая, что ни в чём не виновато. Трудно было не поддаться ему и не поверить, но ещё сложнее было избавиться от мыслей. Стоило каждый день выпивать за компанию с Оскаром, чтобы забыться, но Том не хотел. Он по-прежнему не любил алкоголь и не понимал его ядовитой прелести.

Но и без выпивки хватало того, что отвлекало. Пёстрые голосистые птицы, среди которых особенно радовали попугаи, а когда одним утром вышел на улицу и обнаружил там фламинго, вообще обмер. А розовый красавец оказался вполне привыкшим к людям и спокойно дался себя погладить, когда Том поддался любопытству и решился подойти к нему.

Экзотические блюда и фрукты, про некоторые из которых и не слышал никогда. Прогулки на яхте в окружении дружелюбных и любопытных морских жителей: пару раз ею управлял сам Оскар, самоуверенно оставив команду на берегу, что было и поразительно, и пугающе, и даже, видя боязливое изумление Тома, поставил его к штурвалу. В этот момент можно было разрыдаться, эти ощущения не передать словами: когда нерешительность и страх постепенно отступают, в лицо дует пропитанный морской солью ветер, перед глазами качается бескрайний простор, а руки держат руль, и лишь тебе подчиняется судно, следует за твоими движениями. Можно было поверить, что это символ – это руль от твоей жизни. И в те минуты он поверил.

Море, которое увидел впервые в жизни, и сразу такое – по праву считающееся одним из самых прекрасных в мире. Бесконечно звёздные ночи. И ночные свидания Оскара, без которых он и здесь не обошёлся. Том в глаза не видел приходящих к нему дам, но зато слышал их, отчего лицо пылало, и сложно было лежать спокойно, пытался подушкой голову обернуть и немедленно провалиться в сон. Наутро после таких ночей было неизменно неловко смотреть на Оскара и находиться рядом, хоть пытался убедить себя, что ничего такого не слышал и не помнит.

Но больше всего иного впечатлило и оставило отпечаток в памяти и сердце, что Оскар всё время держал его при себе – только спали они порознь, что они разговаривали и всё делали вдвоём. Оскар даже слушал его. Кажется, слушал. И пусть ответы его в большинстве своём били, кололи и принижали, это всё равно дорогого стоило. Это было гораздо дороже элитного отдыха – простое человеческое общение и понимание, что когда ты завтра утром проснёшься, тот, другой человек, всё ещё будет рядом.

Обратный перелёт в противовес дороге на острова прошёл довольно муторно. Том без конца хотел спать, но после коротких урывков сна сонливость только усиливалась, и напрочь сбилось чувство времени – сколько прошло, сколько осталось, который примерно должен быть час.

Домой они приехали ранним утром, и Том сразу же отправился в постель, даже разуться забыл. Проспал до четырёх часов дня, что окончательно запутало организм, и без того переживающий крутую смену часовых поясов, и, миновав ванную, пришёл на кухню. Сейчас даже не отказался бы от кофе, чтобы окончательно проснуться, хоть считал его вкус премерзским.

Чашка выскользнула из всё ещё сонно-неловких пальцев, разбилась. За спиной послышался голос:

- Ты ходячая катастрофа.

Том обернулся к нему; Шулейман отпустил дверные косяки и развалился за столом.

- Я кофе хотел сварить, - запоздало пробормотал Том.

- Битьё чашек не входит в ритуал его приготовления.

- Я сейчас уберу.

- Тебе так нравится быть уборщиком? – Оскар подпёр кулаком щёку. – Может, мне тебя снова на работу взять, раз так энтузиазмом горишь?

Том немного не понял, нахмурился. Качнул головой:

- Мне не нравится. Но ты же сам говорил, что я должен убрать, если намусорил.

- Здорово, конечно, что ты запомнил. Плохо, что только это. Ладно, убирай. И свари и мне кофе, раз взялся. Вкусный, - Оскар выделил последнее слово.

Том сварил, как умел. Налил и себе порцию, но с сахаром, чтобы перебить горечь, понюхал. И всё-таки в голове не укладывалось, как что-то, пахнущее столь приятно, может быть таким невкусным. И в голове сидела глупая надежда, что, может быть, в этот раз будет вкуснее.

Оскар закурил и открыл новости на смартфоне. Том топтался между холодильником и плитой, но никак не приступал к приготовлению завтрака. Взял в итоге шоколадку, запил кофе два кубика; к носу упрямо полз запах табака.

Скользнул взглядом по кухне, той её части, в которой стоял, задержал его на месте, где раньше стояли миски Дами. Точно помнил, что стояли, как подсыпал туда корма и менял воду. И до этого присутствовало чувство, что чего-то не хватает, да не доходило, чего, и если задуматься, Дами он тоже не видел.

- Оскар, а где миски Дами? – Том обернулся к Шулейману через плечо.

- Выкинул.

- Почему? – Том развернулся к нему полностью, смотрел непонимающе.

- Потому что зачем мне миски, если у меня больше нет собаки?

- Как, нет? А где она?

- Тебе точный адрес или можно обобщённо?

- В смысле? Ты что, в приют её сдал?

- Умерла она.

У Тома глаза округлились.

- Как? Когда?

- Примерно через пять месяцев после того, как ты отбыл в больницу.

- Как же... Что случилось?

- Естественный конец случился. Она уже старая была, двенадцать с половиной лет ей было. Но жаль, конечно, всё-таки полжизни я её помню рядом с собой, хотя изначально я её не терпел, - Шулейман усмехнулся, откинулся на спинку стула. – Мне её папа подогнал по совету моего психотерапевта.

Том опустил глаза. Стало так грустно от понимания, что Дами больше нет. Она ведь была единственным, что он вспоминал с теплом и по чему скучал, даже когда не сомневался, что у него началась новая, счастливая жизнь. Тёплая и принимающая, делившая с ним одиночество. Теперь её не было и уже никогда не будет. А он узнал об этом только спустя три недели после возвращения сюда, а до этого то не задумывался о ней, то думал, что они просто не пересекаются в огромной квартире, это ведь вполне реально.

Оскар поел и ушёл. Том остался завтракать в одиночестве, и это оказалось неожиданно тоскливо. Всё вернулось на круги своя. «Всё вместе» закончилось вместе с отдыхом, осталось немного нереальным сном, как семья и жизнь в Финляндии.

В огромной квартире действительно было непросто столкнуться, за две недели успел отвыкнуть от этого и забыть. Том сидел в своей комнате, долго-долго смотря то в окно, то в стену, потом в одной гостиной, в другой, но словно не подходил к мебели, нигде не было достаточно уютно. Просто хотелось видеть кого-то рядом, иметь возможность поговорить.

Том раз пять останавливался перед дверью в спальню Шулеймана, из-за которой доносилась то музыка, то звуки фильма, но его голос в телефонном разговоре с кем-то, но так и не решился постучать. Не умел навязываться и не был уверен, что не помешает. Снова ему остались только внутренние диалоги и мысли.

Он гулял по квартире, рассматривая всё заново, внимательнее, ведь в прошлый раз времени на это толком не было: то убирал-готовил-бегал по магазинам, то отсыпался и прятался. А теперь вроде как у него был другой статус в этом доме. Но и это вопрос – а какой у него теперь статус, кто он для Оскара?

Шулейман, неожиданно появившись из-за поворота, скрестил руки на груди и с усмешкой поинтересовался:

- Опять образ заблудшей души примеряешь?

- А? – Том отвернулся от фотографий на стене, которые рассматривал. – Нет, я гуляю.

- Очень оригинально – гулять в квартире, - фыркнул Оскар.

Том чуть пожал плечами, опустил глаза, помолчал. А затем спросил:

- Это твой папа? – указал на одно из фото.

Оскар подошёл, тоже глянул на картинку.

- Да, - ответил он. – Папа настоял на том, чтобы у меня были фотографии с ним – «чтобы семью совсем не забыл», а мне они не мешают.

Том покивал, снова прошёлся взглядом по фотографиям, особенно цепляла та, на которой Оскар был ещё совсем мальчишкой, но уже с тем же непробиваемо самоуверенным и наглым взглядом. Но сейчас больше взволновал другой вопрос:

- А почему у тебя нет фотографий с мамой? Вообще ни одной.

- А зачем мне фотографии с ней? Она всё равно наверняка уже выглядит иначе. Кстати, хорошо, что напомнил, нужно будет посмотреть, до чего её пластика на данный момент довела, а то, мало ли, встретимся где-нибудь, потом окажемся в одной постели. А мне лавры Эдипа не улыбаются.

- Лавры кого?

- Эдипа, - повторил Шулейман, помолчал, проверяя, есть ли реакция, указывающая на то, что Том понимает, о чём он говорит.

Том не понимал. Вздохнув и закатив глаза, он пояснил:

- Это из древнегреческой мифологии. Эдип убил своего отца и женился на матери, у них даже дети родились. Конечно, он не знал, что жена приходится ему мамой, потому что вырастил его чужой мужчина. Я думал, эту историю знают все, но ты из раза в раз доказываешь, что пределы человеческой темноты бесконечны.

Том скривился, хоть и не представил ничего толком. Это даже звучало отвратительно. Но за отвращением вспомнились другие слова Шулеймана, он мотнул головой:

- Подожди. Как можно не узнать маму?

- Ты про меня или про Эдипа?

- Про тебя.

- Говорю же – она пластикой увлекается. Призвание бляди требует больших усилий и работы над собой.

Оскар вновь выдержал паузу и добавил:

- Что с лицом? Слова такого не знаешь? Блядь – это очень гулящая женщина, - и пошёл к себе.

Тома его слова шокировали несказанно, он побежал за ним.

- Оскар, как ты можешь так говорить?

- А как мне ещё говорить? Это правда.

- Но это же твоя мама! – Том всплеснул руками.

- Она просто родила меня, за что ей, конечно, спасибо, но это может каждая женщина. А ты чего так взвинтился? Я же не твою родительницу упрекнул в неумении держать ноги вместе. Хотя я и свою не упрекаю.

Том смотрел на него огромными глазами и не мог понять. Вновь качнул головой:

- Так нельзя.

- Можно, Котомыш. Вещи нужно называть своими именами, - Шулейман говорил абсолютно спокойно, вальяжно, что ещё больше поражало.

- Твоя мама, что... изменила твоему папе? – несмело, но с искренним желанием знать спросил Том.

- Она изменяла, так правильнее, - кивнул Оскар. – Доказано во время брака она делала это только с одним, с гонщиком Максом Фараттелом, к нему и ушла. Причём, что иронично, именно папа, можно сказать, свёл их, когда взял её с собой на гонку, где она с Максом и познакомилась, - усмехнулся и огляделся в поисках сигарет.

- Твои родители развелись?

Шулейман вновь усмехнулся, щёлкнул зажигалкой и посмотрел на Тома:

- Да. Нелегко, знаешь ли, сохранить брак, если жена сбежала к другому и больше не появляется. А потом был следующий, следующий... Все как на подбор: знаменитые, влиятельные или просто богатые.

- Не появляется? – с детским непониманием и неверием в то, что такое возможно, переспросил Том. Присел на край кровати, на которой лежал Оскар. – Неужели она тебя не навещала?

- Нет. С тех пор я видел её вживую один раз, в девятнадцать лет, мы оказались в одном клубе в Монако. Она меня не узнала. А я не посчитал нужным подходить и представляться, хотя мысль такая у меня была, это порядочно испортило бы ей вечерок.

- Как она могла тебя не узнать?

- С того момента, как она видела меня в последний раз, прошли тринадцать лет, на протяжении которых она мною не интересовалась, так что ничего удивительного.

- То есть тебе было всего шесть лет, когда они разошлись?

- Развелись они несколько позже. Но да, когда она ушла, мне было шесть, ты верно посчитал. Папа тогда улетел на переговоры, а она собрала вещи и сбежала, цокая каблуками и не заперев за собой входную дверь.

- И ты остался один?

- Она предварительно распустила прислугу, чтобы ей в спину косо не смотрели и не остановили, так что да, пришлось провести ночь в одиночестве.

У Тома в носу засвербело, впервые не от жалости к себе, не от боли, а от того, что испытывал за другого человека. Он знал, каково это, остаться совсем одному, каково, когда обязанный быть самым родным человек делает выбор не в пользу тебя.

- Оскар, это ужасно... Мне жаль.

- А мне нет. Особой разницы после её ухода я не заметил.

- Разве так может быть? Она же твоя мама?

- Может. Она явно не создана для семейной жизни и материнства. В принципе, она и не хотела себя в нём пробовать.

- Что это значит?

- То, что она не хотела иметь детей, только если после тридцати пяти и посредством суррогатной матери. Но осечка в работе противозачаточных таблеток спутала её планы, а папа мечтал о наследнике и проконтролировал, чтобы она ничего со мной не сделала.

- Она тебя не хотела? – у Тома голос дрогнул.

- Я так и сказал. От меня этого не скрывали.

- Неужели мама тебя не любила?

- Чёрт её знает, - безразлично пожал плечами Оскар. – Она меня иногда терпела, это точно.

После всех откровений Том смотрел на него другими глазами. Ему было жалко Оскара до покалывания в груди, и душу разрывало от сострадания, пускай, казалось бы, не ему, побитому жизнью со всех сторон, жалеть других – у кого в жизни всё уж точно лучше. Оказалось, что они в чём-то очень похожи, оба росли без матерей, хоть и по-разному.

Непреодолимо захотелось его обнять. Вот так вдруг. Том помнил о страхе и том, как жжёт чужая кожа, и это пугало самой мыслью, что снова будет так, не позволяя свободно податься вперёд. Но сердце потянулось, зажглось, и этот порыв был сильнее страха, правильнее. Пусть даже будет больно.

Он обнял Оскара, прижался тесно-тесно грудью – сердцем к сердцу, уткнулся лицом ему в плечо и не дышал, лишь слушал, как собственное сердце тук-тук, тук-тук.

Шулейман вопросительно повёл бровью и скосил к нему глаза. И произнёс:

- Неожиданно. Ты меня так утешить пытаешься?

Том не ответил. Не мог сформулировать, чем это было. Нет, наверное, не попыткой утешить. Это было поддержкой. Ведь каждый человек откуда-то знает, что объятия исцеляют, они чужими руками удерживают куски души вместе.

Оскар добавил после паузы:

- Если да, то не работает, слабоват способ. Нужно что-то весомее.

- Что? – Том отстранился и с серьёзным участием заглянул ему в глаза.

Впервые так близко, по собственной воле. Без сводящего диафрагму страха. Лицом к лицу, не отводя взгляда.

Оскар скользнул по его лицу неторопливым, с сотней лукавых чертей, взглядом и непринуждённо ответил:

- Минет, на худой конец, - демонстративно придержал Тома за затылок.

В первую секунду Том подумал, что ослышался. А во вторую отпрянул от него, вскочив с кровати. Шулейман рассмеялся, снова откинулся на спину, заложив руки под голову, и сказал:

- Иссякла инициатива? То-то же, но не больно хотелось. У меня хватает тех, кто и берёт, и даёт. А ты, боюсь, сосёшь так, что у меня на всю оставшуюся жизнь останется отвращение к данному виду секса.

Том шумно выдохнул от горького негодования, вызванного тем, что Оскар испортил и опошлил момент искренности. И быстро вышел из его комнаты. Но ушёл недалеко, потому что в четырёх метрах от двери его встречало нечто, что заставило внутренности похолодеть и мышцы одеревенеть. Крупная, мохнатая, жирная крыса. Серо-коричневая, аутентично-подвальная настолько, словно её только что выбросило из средневековья, где она сеяла чуму, а не купили у элитного заводчика, как это было на самом деле.

Он забыл, как дышать, не моргал, огромными глазами смотря на неё. Грызун стоял на задних лапках и водил носом, принюхиваясь, в свою очередь тоже нацелил на него глаза-бусинки, присматривался. Слюна стала вязкой – не сглотнуть, исчезла способность думать. Если она кинется, сердце остановится.

Том не знал, что так сильно боится крыс, не думал об этом, они не приходили в кошмарах, пока не столкнулся с нею лицом к лицу. С мерзкой тварью, приходящей в темноте и способной пролезть всюду, с мелкими когтистыми лапками и длиннющими зубами, которым без разницы, что рвать.

Оскар вышел в коридор и тоже остановился, непонимающе свёл брови и поинтересовался:

- Чего замер? Забыл, куда шёл?

Том всё так же молча протянул руку, указывая на крысу. Шулейман проследил его жест и воскликнул:

- О! Ананас! Нашлась! Здорово, а то я её ещё до отъезда потерял из виду.

- Что это? – запинаясь, треснувшим голосом спросил Том.

- Это Ананас.

- Это крыса...

- Бинго, гений. Я в курсе, что это крыса. Ананас – это кличка.

- Это крыса! – Том сорвался в визгливый крик; затрясло.

Это больше, чем страх. Это дикий, неконтролируемый ужас, сидящий глубже инстинктов. Ужас в каждой клеточке тела, помнящего, как было для её сородичей и обедом, и ужином.

- Чего орёшь как потерпевший? – спросил Шулейман и подхватил крысу в руку.

Том тут же дёрнулся от них, не сводя напряженного до умопомрачения взгляда с хвостатого чудовища. А чудовище приветственно пропищало хозяину: высоко, коротко. Это хуже расчленяющего разум ультразвука резануло по мозгу. Том вскинул руки к ушам, но не зажал их, снова заорал:

- Это крыса! Оскар, убери её! Прошу тебя!

- Не подумаю. Она здесь живёт.

- Крыса?!

- От того, что ты повторишь это ещё сотню раз, она не превратится в кого-нибудь другого.

- Убери её!

- И не мечтай. Ананас остаётся. Мне нравится, когда в доме есть животное. Я же не знал, когда покупал её, что ты вернёшься. Знал бы, назвал её Джерри, - Оскар усмехнулся, пересадил крысу на плечо и обратился к ней: - Ананас, не хочешь сменить имя?

Том бросился к себе в комнату, подальше и от хвостатого чудовища, и от насмешливого напоминания о чудовище другом.