Глава 28
Чем шире твои объятья, тем легче тебя распять.
Чем чище твоя душа, тем проще в нее плевать.
Тебе подрезают крылья, когда ты умеешь летать.
Тебя заливают грязью, чтоб только не мог сверкать...
Оксана Варушкина, Господь, храни особенных©
Том радовался приходу рождественских каникул, распространяющихся в том числе и на курсы, на которые так и не хотелось возвращаться после того, что там случилось. Стыдно очень было, когда не пошёл на занятие, глаза повинно прятал, хоть родители и не следили за их расписанием и не контролировали его. А теперь можно было не ходить туда с чистой совестью. И может быть, после найдёт в себе силы и стойкость, чтобы вернуться туда, или что-то просто изменится.
Но уже на третий день официального отдыха радость от него поутихла. Потому что у родителей ещё не начался отпуск, Оили и Минтту пропадали с друзьями, а Кими – неизвестно где. Дома он был один, с самого утра: проснулся уже в одиночестве, завтракал на пустой беззвучной кухне. Сначала боролся: занимал себя мыслями о чуде и о всяком другом – непременно хорошем, наблюдал улицу за окном, запорошенные, словно сахарной пудрой, соседские дома, прохожих – кто с собачкой, кто с санями, кто на велосипеде, ведь снег и мороз не помеха привычке. Последний привлёк внимание особенно сильно, Том провёл его взглядом так долго, как мог. И этого он тоже никогда не делал – не сидел на велосипеде, не говоря уже о том, чтобы кататься. Попробовать бы. Нужно будет сделать это весной, когда сойдёт снег.
Том бесцельно бродил по дому. Всё-таки проиграл он одиночеству, стало отчасти тоскливо и скучно, и никак. И не знал, чем себя занять. Забивать всё свободное время изучением языка больше не хотелось, надоело часами напролёт сидеть над учебниками вместо всего на свете.
Он рассматривал каждую деталь, семейные фотографии, ни на одной из которых его не было. Потом поднялся к себе, достал из одной из тетрадей трепетно спрятанное единственное фото, где он ещё был частью семьи, прежде чем их разлучили на долгие девятнадцать лет. Тошно понимать, что у тебя и нет других общих фотографий с самыми близкими, кроме снимка УЗИ. Но ещё обязательно будут новые.
Перекусил. Посидел в гостиной перед выключенным телевизором. Посмотреть что-то не возникало желания, пресытился после того, как всю жизнь проводил перед экраном. А делать по-прежнему нечего – хоть спать ложись, чтобы поскорее прошло время, наступил вечер и все вернулись.
Зато уверился в том, что школа это точно благо, и даже начал ждать момента, когда пойдёт учиться. Так и он будет занят каждый день и не придётся томиться в душном одиночестве, пока у всех остальных где-то там происходит жизнь.
Хорошо, что ждать осталось недолго. Он пойдёт учиться уже в январе.
Когда уже начало смеркаться, Том заглянул в отцовский кабинет. В первый раз за всё время, что жил дома. До этого и неправильным казалось заходить сюда без спроса, личный же кабинет, и всё не находился момент, чтобы попросить разрешения это сделать. Но сейчас, в задумчивом любопытстве, это уже не останавливало. Ничего же плохого в этом или преступного нет.
Кабинет выглядел полным золота, хоть ничего золотого в нём на самом деле не было: обилие тёмного дерева в интерьере отражало пучки света, что и создавало такую иллюзию.
Том с интересом осмотрелся, подошёл к увесистому столу, провёл вдоль ребра пальцами – гладкий, прохладный, и творческий беспорядок на нём – бумаги, конверты, ручки, шнур от ноутбука, засохшее пятнышко от кофе ближе к правому верхнему углу, еле видимое на тёмной поверхности.
Он взял в руки худую стопку бумаг, пробежался глазами по печатному тексту – таких слов на финском он ещё не знал – авиационные термины. А всё равно интересно-то как! Засесть бы здесь, окопаться в этом всём.
Присев на край стола, он продолжил просматривать документы, нашёл чертёж. Кими открыл дверь и поинтересовался:
- Что ты здесь делаешь?
Том вскинул к нему удивлённый взгляд, потому что не услышал, как он зашёл.
- Просто смотрю, - ответил он, суетливо и осторожно сложил бумаги и встал. – Я ни разу сюда ещё не заходил, интересно стало... - положил документы на место и отошёл от стола.
Кими покивал и после короткой паузы сказал:
- Хорошо, что я тебя застал дома. Я давно уже хочу с тобой поговорить наедине.
- О чём?
- О многом.
- Хорошо, давай поговорим.
Старший парень подошёл, встал напротив – ноги на ширине плеч, руки скрещены на груди – весь серьёзность и спокойная уверенность.
- Том, как ты себя чувствуешь?
- Нормально.
«Нормально – очень растяжимое понятие» - отозвались в голове слова доктора Кросса, и Том поправился:
- В смысле, хорошо.
- Со стороны не похоже, что это так.
- Правда, всё хорошо. Не беспокойся.
- А как же твои истерики, странное поведение? Причём чем дальше, тем хуже в этом смысле обстоят дела. Разве это не поводы для беспокойства?
Том потупил взгляд, мимолётно потёр висок.
- Мне действительно бывает неуютно по ночам... Но я просто очень сильно боюсь темноты.
- Да, я знаю. Но это не оправдание. Том, ты не думаешь, что тебе нужна помощь?
- Какая помощь?
- Профессиональная психиатрическая.
У Тома вытянулось лицо, и уголки губ опустились. В глазах отразилась мутная, не прочувствованная до конца взвесь горечи и обиды за такие слова. Но душа оправдывала брата – они ведь все за него волнуются, просто не всегда это выражается приятным образом.
- Нет, не нужна.
- Нужна, Том. Замечаешь ты это или нет, но ты всё чаще ведёшь себя неадекватно. Тебя уже девочки боятся, и мама сама не своя из-за тебя.
Это был запрещенный, но очень действенный приём. Болезненный удар по и так шаткому самоубеждению, что с ним и у него всё нормально и хорошо.
Брови изломились, сползлись к переносице. Том склонил голову.
- Вы просто меня не понимаете, - дрогнувшим голосом, всё ещё пытаясь отстоять свою веру, проговорил он. – Я никогда не сделаю никому из вас ничего плохого.
- Том, это ты не понимаешь себя, не видишь всего. Тебя дважды лечили, но очевидно, что слишком рано выписали.
Горько, как же горько, сердце бухает у горла, Том закусил губу. И, чёрт побери, всё равно откуда-то брались силы, чтобы продолжать говорить.
- Меня вылечили. Кими, прошу тебя, никогда больше не говори так, мне очень неприятно от твоих слов. Если ты так думаешь из-за того, что... - мысль запуталась, не смог сказать. – Давай вместе спать. Или забирай комнату, а я в гостиной буду.
- Эта комната и так всегда была моей. А тебе необходимо вернуться в больницу, признаёшь ты это или нет. Мы же переживаем за тебя. И за себя тоже.
- Не нужно, - Том мотнул головой. – Я здоров. Я не хочу туда возвращаться.
- Я помогу.
Две секунды. Непонимающий взгляд на брата. И неожиданный удар под дых.
Том согнулся пополам от спёршей дыхание боли, доковылял до стола и опёрся на него, пытаясь отдышаться, хрипя на скудных выдохах. Шок парализовал мысли, не давая возможности задуматься о том, что происходит.
Прежде чем он успел отдышаться и поднять голову, Кими снова ударил, по левым рёбрам. Локти подогнулись, и Том упал на стол, жмурясь, вмиг задохнувшись. Он забыл, что такое побои и никогда бы не хотел вспоминать. Но в боку тупо пульсировало, Том зажал его ладонью.
Кими обошёл его, встав за спиной, окинул взглядом. Он не думал, что всё будет настолько просто, что Тому хватит двух ударов, чтобы пасть, и что он даже не попытается дать отпор. От этого ко всем иным эмоциям добавилось ещё и презрение к нему.
И появилась идея, окрепла на почве тихой, но лютой ненависти, Том сам натолкнул на неё. Лежит, согнутый, животом на столе и не пробует подняться.
- Это твоя судьба – такое положение.
- Кими, что ты делаешь? – прохрипел Том. – За что? Мы же братья...
- Помогаю тебе вернуться туда, где тебе место.
Кими небрежно, как по неживому предмету, провёл ладонью по его пояснице, а после ухватил за бок так, что Том вскрикнул, дёрнулся. Ладонь тут же переместилась на загривок и притиснула к столу, не позволяя подняться.
Том замер, округлил глаза, кажется, даже дышать перестал. Но не пикнул.
- Тебе же не привыкать? Вспомнишь былое.
- Ты о чём? Отпусти меня... Кими! Это не смешно.
Том снова дёрнулся, ещё раз, не в полную силу, потому что не могло в голове уложиться, что всё это всерьёз. Но рука на загривке сжалась, давя так, что мозг выключил сопротивление, дабы уберечь хрупкий позвоночник, подставленный под удар.
Секунды. Удары сердца. Всё слишком быстро. Всё не по-настоящему, это не может быть реальностью.
Джинсы прочь с бедёр, трусы тоже. Руки заломили за спину до натужного хруста в суставах – как когда-то. Том закричал, вырывался, но снова – как в грёбаном кошмарном прошлом, он был слабее, он даже разогнуться не мог, не мог высвободить заломленную руку. Слёзы боли и страха волнами накатывали на глаза, застилали взор пеленой.
Иступлённый взгляд в стену. Шуршат отцовские документы. Судорожно хватается свободной рукой за край стола.
Это всё не по-настоящему. Не может быть по-настоящему.
Только боль до кончиков пальцев была реальной. И ужас, переходящий в панику. И тот, кто обещал защищать от всего, безжалостно добивал его, оживлял кошмар.
Нет, ничего он не обещал. Том сам придумал это в детстве, живя в мечтах, и навесил на него, не слушая себя, не видя правды.
- Может, ещё свет выключить?! – полукрик-полурык – такой жестокий, что полоснул сталью по и так воспалённым нервам.
Боль усилилась, потому что и залом стал сильнее, чтобы точно не вырвался. Колено грубо втиснулось между его собственных, раздвигая ноги.
Дрожащей рукой по гладкой крышке стола, негаданно ставшего его персональным жертвенным алтарём, где жертва во имя неизвестно чего – он. Пальцы наткнулись на что-то – ножик для бумаги, сжали судорожно, как последнюю надежду.
Том замахнулся назад и ударил. Думал – насколько способен был думать – просто порезать, чтобы Кими отпустил, но всадил нож ему в бедро.
Кими вскрикнул, зашипел и отшвырнул его от себя. Том свалился на пол, быстро перебирая ногами, отполз к стене. Не сводя с него взгляда, не моргая и не поднимаясь, натянул штаны.
Старший парень матерился сквозь зубы от боли, жмурился и зажимал ладонью сочащуюся кровью рану. Тёмно-алый цвет быстро пропитывал светлые штаны.
- Сука...
- Том, ты дома? Кто-нибудь дома? – раздался из-за двери голос Хенриикки.
Её появления дома не ожидал никто, она должна была быть на работе до семи. Кими метнул взгляд в сторону двери и, глубоко вдохнув, крикнул:
- Мама, не заходи! – таким тоном, словно здесь была беда, от которой хотел уберечь мать.
Понятное дело, Хенриикка не послушалась, открыла дверь и замерла на пороге с широко распахнутыми глазами и замершим в груди дыханием.
Лучше бы ослепнуть, чем видеть ту картину, которая предстала её глазам. Перелопаченный стол, сброшенные с него вещи – как поле битвы, Кими с ножом в бедре, истекающий кровью. И Том.
Кими хотел извести Тома, довести до помешательства, выжить. Словами, ударами. Намеренно не бил по лицу, чтобы не возникло вопросов и подозрений: из слов родителей он вынес, что Том стесняется своих шрамов и лучше смолчит и всё стерпит, чем разденется, доказывая правду. Потом больше – ненависть к нему обратилась жгучей манией и толкнула на то, что когда-то сломало Тома, что было его кошмаром. Плюс аспект унижения – хотелось его не просто сломать, а растоптать, показать ему его место.
Но он не ожидал, что всё получится так, как получилось. С другой стороны, такой поворот мог оказаться лучшим из возможных, оставалось только дожать ситуацию. Три секунды хватило на то, чтобы принять решение.
У него нож торчит из ноги, а у Тома никаких внешних повреждений: синяки и кровоподтёки на теле и проступают не сразу, и их можно оправдать самозащитой, и никому до них на фоне прочего не будет дела. И он ничего не успел сделать, даже штаны не успел расстегнуть, потому никакая медэкспертиза ничего не докажет.
- Мама, уходи отсюда! – тем же предупредительно-оберегающим тоном крикнул парень. Получалось очень правдоподобно, он и не знал, что неплохой актёр.
Нападение и вытекающая из него опасность для окружающих – идеальное подтверждение неадекватности, лучше не придумать. Кими и не знал, что попал в самую страшную точку. Не знал того, что мама знала о Джерри, благодаря чему нож в его бедре был равносилен ножу в её сердце.
А Том переводил взгляд с брата-предателя на мать и ничего не понимал. Не мог представить, что ситуацию можно так жестоко вывернуть.
- Что произошло? – с трудом выдавила из себя Хенриикка. – Кими? Том?
- Это уже не Том. Или Том... Он вдруг кинулся на меня. Мама, звони в скорую. И не подходи. Прошу тебя!
- Что? – выдохнул Том. – Всё не так. Мама...
Но его никто не слушал. Ему уже вменили обвинение и вынесли приговор. Их голоса смешались в единый гул.
- Мама, всё было не так! Я не делал этого! Я случайно! – кричал Том отчаянно, со слезами на глазах, вскочил на ноги.
Но мама отшатнулась от него, и в глазах её он увидел то, что было хуже и болезненнее всего. Страх.
Сердце грохнуло вниз и разбилось на кусочки, оглушив душу треском.
Оказалось, может быть хуже, чем в жутком подвале. Там его истязали чужие люди, там телесные муки заглушали душевную боль, там была издыхающая, утекающая с кровью и силами, но всё же надежда. А сейчас не стало ничего – тупик, разрастающаяся злокачественной опухолью в груди бессильная горечь, беспросветность, от которой задыхался с каждым новым вдохом.
Мама ему не верила и не поверит, потому что он заклеймён. И неважно, что он на самом деле безвинная жертва, неважно, что лишь пытался защитить себя. Никто не поверит в невиновность того, на чьих руках кровь, а в чьей голове – убийца. Он автоматически подозреваемый во всём самом плохом и ничего он уже не докажет.
Мама верила Кими, и в этом не было ничего удивительного, это оправдано и ожидаемо. Кими не родной, но намного роднее - он всегда был частью семьи, был рядом. Кими нормальный и ничем себя не скомпрометировал. А он - чужой, чуждый и изначально бракованный, изначально с уточнением «это рано или поздно может случиться».
И случилось. Преступление, которого он не совершал. Но кто поверит сумасшедшему.
- Мама...
- Стой на месте, - женщина подняла ладонь, не сводя с Тома напряжённого взгляда, и, стараясь не делать резких движений, медленно достала из сумки мобильный телефон.
Выдернув нож из раны и превозмогая боль, Кими подошёл к нему. Том почувствовал, как руки завели за спину, сложили – уже не выкручивая, не причиняя боли, но держа достаточно крепко, чтобы не вырвался и не сделал ничего плохого.
Не слышно было даже собственного сердцебиения, только в артериях вибрировало. Словно в стороне от собственной жизни, как в самом жестоком немом кино, Том наблюдал, как мама поднимает телефон к уху, как губы её шевелятся, выговаривая слова «колотая рана бедра» и «нужна психиатрическая бригада».
За секунду Том представил, что будет дальше. Как его выведут под конвоем из дома, как закроют в больнице за решётками и никто больше не даст ему шанса, не будет у него больше ни дома, ни семьи. Потому что он опасен, он напал на брата, а от этого никогда не отмыться. Ему поставят третье, финальное, клеймо о невменяемости, с которым никуда и никак – смерть при жизни, небытиё. Уже поставили, это было видно по маминому взгляду.
От него уже отвернулись. Он станет одним из тех, кого изредка навещают в пропахших лекарствами больничных застенках, но никогда не заберут домой, потому что он – угроза, он не может быть нормальным. Скорее всего, он сам со временем поверит в это, а если нет – будет ещё больнее.
Он будет жить с тем, что один из самых близких людей так жестоко обошёлся с ним, а он, всего лишь пытаясь спасти себя и защитить, кровью размыл свой шанс, перечеркнул все усилия и надежды.
Лучше бы обратно в подвал, чем всё это, лучше бы он там умер и никто его не нашёл.
Отчаяние достигло апогея, разлилось по венам выжигающим теплом, затопило, замкнуло. Он не мог этого вынести.
Том изо всех сил рванулся из рук брата и, не видя перед собой ничего от пелены слёз, опрометью бросился прочь: из кабинета, из дома, в холод и темноту. Покачнулась на ветру брошенная открытой дверь.