Глава 38

Они снова разместились на шезлонгах около бассейна. Оскар попивал коньяк, несмотря на ранний час. В принципе, это уже не удивляло. И почти не раздражал дым часто мелькающих в его пальцах сигарет, который периодически дуновениями ветра несло в его сторону.

Том был здесь и не здесь одновременно. Казалось бы, вот он – Рай на земле, отдыхай, наслаждайся и радуйся, напитывайся солнцем и новыми впечатлениями, но не получалось. Мысли – нечитаемые, плывущие сами по себе и помимо воли, уносили далеко-далеко, затягивали в водоворот хандры, и солнце уже не радовало. То забывалось, то снова накрывало – то всё условно хорошо, спокойно и почти счастливо, то лечь бы ничком больным зверьком и страдать, потому что страдается.

Амнезия с хаотичной периодичностью отпускала душу и тогда в груди открывалась сквозная рана-дыра. Том ведь её не залатал, не залечил, замаскировал просто от себя, чтобы разум и сердце не тревожила, как тряпкой завесил. Она не переболела в самый острый начальный период, потому что: то погибал от мороза, то контузило больной апатией, то свалился с лихорадкой, и превратилась в хронический нарыв, который медленно пух, нагнаивался и отравлял изнутри.

Эта рана, пустив метастазы в мозг, толкала на то, чтобы отчаянно искать признания нужности, выпрашивать доброе слово или хоть с добрым смыслом, которое в сознании равнялось любви. Ему не нужно было много. Это походило на наваждение, а то и безумие; он окончательно превратился в котёнка, отчаянно нуждающегося в тёплых, принимающих руках, поскольку мама-кошка бросила в холодной подворотне.

Но даже когда получал подтверждения, успокаивался ненадолго. Любовь самый сильный наркотик, если она в самом большом дефиците. Он находил в себе новую неуверенность, и всё шло по кругу.

Рану было не заполнить, в ней всё пропадало, как в чёрной дыре. А ещё рана хотела говорить.

- Оскар, помнишь, как я год назад попал в больницу?

Шулейман ярко фыркнул:

- Такое забудешь. Похлеще «Техасской резни бензопилой» картинка получилась, что паршиво, на моей кухне. Но больше меня «обрадовалась» мадам из клининг-службы, которой всё это пришлось убирать.

Том на секунду представил, как какая-то женщина вытирала его кровь, и внутренне передёрнуло. Ужасная картина. Он бы на её месте точно упал в обморок.

Прожив эту мысль и отмахнувшись от неё, он спросил:

- Это ты привёз мне вещи в больницу?

- Нет, сами прилетели.

Том непонимающе нахмурился. Всё никак не мог уяснить и привыкнуть, что высказывания Оскара далеко не всегда стоит понимать буквально.

- То есть не ты?

- Я, кто ещё? Учись уже сарказм понимать.

Том чуть кивнул, опустил взгляд и прикусил губу. Взял паузу, собираясь с мыслями и силами для нового, более важного вопроса.

- Оскар, почему ты ни разу не навестил меня?

- А зачем? – Шулейман со свойственным ему спокойным наплевательством взглянул на него. – Я был уверен, что ты окончательно с катушек слетел. А ещё я не понимаю шарма свиданий в стенах больницы, вот когда выпишется человек – другое дело, можно и отметить.

- Я выписался, - Том пожал плечами, крутя пальцы. Сам не знал, к чему сказал это и чего хотел в ответ.

- Я вижу. Что, отмечать будем?

- Пить?

- Можно ещё курить, глотать и так далее. Но я предпочитаю пить.

- Я не хочу пить алкоголь, - Том качнул головой, мимолётно поморщившись.

Но следом за этим нежеланием, порождённым воспоминаниями о водке, пришла мысль, что в семье его выписку так и не отметили, да и не планировали, а Оскар вроде как предлагает. Некрасиво отказываться и совсем не хочется этого делать, хотелось ухватиться за это участие.

- Если только немного, - добавил он. – Чего-нибудь вкусного.

Том понятия не имел, какой напиток имеет в виду под «вкусным», а с учётом того, что персонал говорил на английском языке, спросить ничего не мог. Только глаза таращил, хлопал ими и постепенно заливался краской от стыда перед официантом, терпеливо ожидающим, когда он изъявит свои пожелания.

- Ты совсем не говоришь по-английски? – уточнил Оскар после нескольких минут его молчаливых потуг.

Том мотнул головой. Шулейман сделал заказ за него и от себя добавил, чтобы обновили бутылку коньяка, старая нагрелась. Тому принесли ярко-арбузный коктейль, в котором угадывался дроблёный лёд, а добрая доза крепкого спиртного скрывалась в свежевыжатых сладких соках.

Он попробовал немного, прислушался к ощущениям. Такого восторга, как шампанское, напиток не вызвал, но тоже был вполне вкусным.

- Типа за твоё психическое здоровье, - проговорил Оскар и, небрежно чокнувшись с ним, выпил половину бокала. – И раз уж зашла такая тема, объяснишь, что тебе тогда в голову стукнуло, что ты неожиданно жить расхотел?

Том опустил глаза, и плечи опустились. Это ведь о Джерри, о его проклятье и страшном кресте, которое отошло на третий план и подзабылось, но от этого не перестало существовать. Сейчас он не готов был открыться. Ведь Джерри сумел сломать ему жизнь, даже ничего не сделав, - самим фактом того, что он был, который заставил родных людей бояться его и не суметь поверить.

- Я не мог пережить того, что ты сделал со мной... - пробормотал Том, ещё сильнее склонив голову. И хоть иначе сейчас не мог, врать было отвратительно.

- Интересно мне, при чём же здесь некто по имени Джерри, которого ты так хотел убить? – как бы невзначай произнёс Шулейман.

У Тома распахнулись глаза, и кровь отлила от лица. Конечно, он же кричал тогда до хрипа, глупо было думать, что Оскар не слышал. А он и не думал, он забыл об этом. А теперь вспомнилось – и это, по праву сумасшествие, и недавний «привет» от Джерри, от которого мороз по коже и волосы дыбом.

Он так и замер, в буквальном смысле этого слова набрав в рот воды – не проглотил сделанный в попытке отвлечься и не казаться оцепеневшим от напряжения глоток. И только когда в полной мере прочувствовал запрятанную в сладости горечь крепости, сглотнул. Отставил бокал на столик, так и не решаясь поднять взгляд.

- Оскар, не прогоняй меня... - свистящим и срывающимся от взыгравшего внутри ледяного ужаса произнёс Том.

Шулейман вопросительно выгнул бровь. В кой-то веки в его глазах читался подлинный интерес.

- А вот это уже любопытно. Ну-ка, давай рассказывай.

- Что рассказывать? – Том всё-таки посмотрел на него, но лица толком и не увидел, боялся сфокусироваться на нём.

- Всё. И даже, что хочешь. Но сделай акцент на том, за что я должен тебя прогнать.

- Я ничего не сделал...

- Тогда за что я должен тебя выгнать? Что-то не складывается, Котомыш.

- Я ничего не сделал, честно.

- Это может долго продолжаться, а я всё ещё не люблю словесные кошки-мышки, так что я ускорю процесс и дам тебе стимул. Что бы ты сейчас ни сказал, я тебя не прогоню, но если ты продолжишь мычать и изображать умственную немощь, я оставлю тебя здесь – не отдыхать. А с острова никуда не денешься. Понятно?

А Тому было до одури, до оцепенелого холода в пальцах страшно признаться. Потому что он не сомневался в дурном исходе. Никому не нужен под боком психически прокажённый и несущий в себе смертельную опасность.

Но из страха родилось и переросло его понимание, что обязан сказать правду – что нет никакой ремиссии, Джерри появлялся год назад, а около месяца назад зашевелился и передал: «Привет, я собираюсь перерезать всю твою семью». А сейчас Оскар был его семьёй, он всегда был рядом и в случае наступления беды первым попадёт под удар. Он обязан был его предупредить и обезопасить.

И, в конце концов, Оскар изначально знал, что он недолеченный с «крысиным браком», но всё равно взял к себе домой. А даже если сейчас пнёт и сдаст в больницу, он всё равно заслужил правды, и это будет не так больно, как когда так не за что – за клеймо в анамнезе, решила сделать родная мама.

- У меня не ремиссия.

- Я говорю с Джерри? – поразительно спокойно поинтересовался в ответ Шулейман.

- Нет.

- Я говорю с Томом Каулицем, который переделался «на финский манер» в Туомаса?

- Да...

- Тогда у тебя ремиссия.

- Но он был! Был! – Тома настолько поразило спокойствие Оскара, что он сам не заметил, как перешёл от страха к ярому доказательству, потому что ему, как это ни абсурдно, кажется, не верили.

- Кто был? – снисходительно скривил поджатые губы Шулейман.

- Ты знаешь.

- Тот, чьё имя нельзя называть? Круто, - парень хмыкнул. – Не знаю, о ком ты, но если о Джерри, то я в курсе, что он был.

- Ты не понимаешь, - Том мотнул головой. – Он появлялся уже после моей выписки. В прошлом году, когда ты уезжал.

- С чего ты взял, что он включался?

- Потому что я не помню, что делал в те три дня, как порезался, как меня укусила Дами...

Шулейман покивал:

- А это уже похоже на рецидив. Ты поэтому спрашивал меня про камеры в доме? Хотел узнать, что происходило в выпавший период?

Том коротко кивнул. Оскар спросил:

- А почему прямо не сказал?

Том насупился прибитым сычонком, втянул голову в плечи, склонив её при этом так сильно, что почти коснулся подбородком груди. Но ответил:

- Я боялся.

- Чего? Моего праведного гнева? Правильно, конечно, но хуже, чем ты сам это сделал, я бы тебя не наказал. Кстати, я правильно понял: ты испугался настолько, что решил убить Джерри, сделав себе харакири?

- Если я правильно думаю, что такое харакири, то да. Сначала я увидел кровь и подумал, что он убил тебя... Мне уже тогда жить расхотелось, потому что я понимал, что дальше никак, и я просто не смог бы жить с этим.

- Как мило. Продолжай.

- Но оказалось, что тебя не было дома в эти дни. А потом полиция и тот мужчина из новостей...

- Подожди, - Шулейман мотнул головой и нахмурился, развернулся к Тому. – Какой мужчина и при чём здесь полиция?

- Я новости тогда включил, и в них рассказывали про мужчину, которого нашли в окрестностях города с перерезанным горлом. И следом за этим пришла полиция, и ты сказал, что они за мной. Я подумал, что это он сделал, и теперь меня снова закроют в больнице или посадят... И новая кровь на моих руках, это ужасно... А ведь вылечить от него невозможно, не получилось... Тогда я ещё не понимал, что ты просто меня не вылечил, вот и всё... И я решил прекратить это всё и уничтожить его единственным способом, который сработает наверняка.

Оскар несколько секунд смотрел на него непонятным взглядом, а затем от души разразился хохотом:

- Какая же ты бестолочь, Котомыш! А спросить была не судьба, прежде чем за нож хвататься, герой недоделанный? Мужчину того, кстати, тёзку моего, грохнули конкуренты, он был бизнесменом. А полиция приходила, потому что у меня соседа обнесли и камеры вырубили. Вот они и ходили по соседям в поисках свидетелей и информации, а я, зная, что ты был дома, позвал к ним тебя. Вот и вся правда, Котомыш. Лузер – это судьба.

Сначала его реакция резанула болью, обидой и злостью до сжавшихся кулаков и почти до желания ударить. Но потом, когда прослушал объяснения, Том и сам зашёлся смехом. Истерическим.

Это правда – неудачник – это судьба. Сколько раз он убеждался в этом в своей недолгой жизни. И даже его самозабвенное геройство оказалось не просто бессмысленным, но и глупым и смешным для любого нормального человека. Поступок недалёкого сумасшедшего, который не в силах разобраться ни в одной ситуации, вот чем это было.

Смех сменился слезами. Такими же истерическими. И их было не унять. Том закрыл лицо ладонями и согнулся, судорожно вздрагивая от рыданий, рыдая в голос и срываясь на секунды обратно в надсадный, душащий смех.

Оскар молча наблюдал его истерику, закурил. Через две минуты, когда Том уже почти задохнулся, почти развалился от очередного нервного криза, он поднялся, вздёрнул и его на ноги. Том был уверен, что он его обнимет, и не было ни страшно, ни как-то иначе от этого ожидания. А Шулейман столкнул его в бассейн.

Том захлебнулся и от неожиданности, и от неумения плавать, хватанул ртом воды, инстинктивно забил руками. Повезло, что бортик был совсем рядом, натолкнулся на него случайно и вцепился, приподнялся. Поднял к Оскару заплаканные глаза, смотря на него снизу непонимающе, побито.

- Зачем ты это сделал?

- Потому что самый действенный способ прекратить истерику – переключить. Успокоился? Вылезай.

Шулейман не слишком нежно, за шкирку, помог Тому выбраться на сушу и, отряхнув руки, как ни в чём не бывало вернулся на шезлонг. Когда Том присел на свой, он добавил:

- А теперь можно нормально поговорить. Рассказывай, чего тебя перемкнуло, - и глотнул коньяка.

Том опустил голову, принялся нервно выкручивать пальцы; вода, стекая с волос, раздражала и без того красные глаза.

- Оскар, всё зря, - заговорил он. – Я просто так чуть не умер и девять месяцев пробыл в больнице... Девять месяцев. Ты не представляешь, как это долго, когда вокруг только стены и белые халаты, и никого нет. И надежды и будущего тоже нет, - потрясал дрожащей рукой перед сердцем от невозможности всё выразить словами, прикладывал к нему ладонь. - Если бы не тот случай, ничего бы этого ни произошло. Я бы не попал в больницу и не узнал правду. А я не хочу её знать. Она мне жизнь сломала!

Невыносимо хотел рассказать свою узнанную правду, о семье, о не сбывшемся и случившемся, обо всём, да не мог подобрать слова и уместность. И вдруг прорвало. Рана разошлась пастью зверя, взревела тем, что её породило, как когда-то в кабинете гипнолога, но без постороннего вмешательства, естественно, потому что у такой боли предел очень мал. Том как на духу выложил всё, начиная с нежданного визита «доброго рыжего волшебника» Яна Бакюлара.

И закончил словами:

- Меня брат попытался изнасиловать. Я ранил его ножом для бумаги, пытаясь защититься. А он выставил всё так, будто это я сумасшедший и напал на него. Мама поверила ему и вызвала психиатрическую бригаду. И я убежал из дома.

Шулейман присвистнул:

- Вот это да, Котомыш: подвал, раздвоение личности, найденная во взрослости настоящая семья и её предательство. Тебе книгу о своей жизни нужно написать и на телевидение с этим идти, бабла срубишь, народ такое любит. Я тебе даже помогу в этом, сведу с нужными людьми, в списке моих знакомых таковые имеются.

- Сам попробуй о таком рассказать!

- А в моей жизни подобной дичи не происходило.

- Я не буду ничего никому рассказывать, - уже спокойнее, твёрдо, отказал Том.

- Ну и идиот. Плакать и страдать гораздо удобнее в собственном особняке, когда тебе весь мир вытирает сопли. И ты заметил, получается, что тебя все вокруг хотят – начиная от упырей, которые тебя по малолетке попользовали, и заканчивая собственным нетрадиционным братом. Даже Эванес – друг мой, если вдруг не помнишь, и тот глаз на тебя положил, а он очень привередливый. В этом ключе у меня возникает вопрос – это все чего-то не понимают или только я, что у меня нету на тебя бесконечной эрекции? Наверное, не распробовал, - усмехнулся. – Нужно будет повторить как-нибудь.

Том хлопал ресницами, не понимая, серьёзно ли Оскар, а если серьёзно, то – как можно такое говорить? Он душу перед ним вывернул и разложил, поделился самым больным, а тот в ответ всё это.

Но на крики, споры и скандал не осталось сил. Душа сдулась после надрывной исповеди, как воздушный шарик. Том встал и, не оглядываясь, быстрым шагом пошёл прочь.

Гулял долго-долго, словно ища выход и спасение от невыносимости, что вновь взяла за горло. Но с острова в самом деле не сбежишь, только если утопиться.

Ближе к закату Том вышел на пляж, сел на разогретый за день песок. И просидел там затемно, обнимая колени, смотря, как чернеет море.

Бесшумно ступая по песку, к нему вальяжной походкой подошёл Оскар и сказал:

- Вижу, всё совсем плохо, раз ты даже поесть не пришёл, вечно голодное создание.

- Оставь меня в покое, - негромко, уставшим тоном, ответил Том, не посмотрев на него.

- Надеюсь, в этот раз ты имеешь в виду не вечный покой? – ухмыльнулся парень и скрестил руки на груди. А после сел рядом, тоже положив сцепленные в замок руки на широко расставленные колени.

Том теснее прижал колени к груди, собравшись в комочек. Но не отодвинулся.

- Отстань от меня, пожалуйста.

Проигнорировав его просьбу, Шулейман достал из пачки сигарету:

- Будешь?

- Ты издеваешься? – Том наконец-то посмотрел на него.

- Как хочешь, - Оскар пожал плечами и сам закурил.

Дым вонял так же, как и обычно. Но почему-то уходить не хотелось. И из глубины сердца снова начала подниматься, отзываясь едва уловимой дрожью в губах, выгоревшая, но по-прежнему лютая, едкая, травящая боль и горечь до сумасшествия.

- Оскар, я никому на свете не нужен. Совсем. Только папе... Феликсу был нужен. И то только потому, что напомнил ему сына. Зачем я вообще родился?

Шулейман вновь равнодушно пожал плечами:

- На этот вопрос я тебе не отвечу.

Том грустно-грустно улыбнулся, лишь приподнял уголки губ, а голову склонил сильнее прежнего. Конечно, глупо было надеяться, что Оскар будет его утешать. Но глупая надежда в нём была ещё живучее неубиваемого сердца.

- Что-то ещё? – поинтересовался Оскар примерно через минуту молчания, послав окурок в сторону.

- Нет.

Скрепить сердце и перетерпеть. Не плакаться в жилетку, которую лишь возомнил себе. Здесь некому вытирать ему слёзы. Здесь – на этой планете.

Но бессмысленно пытаться себя обмануть, если и с другими толком не умеешь этого. Ему хотелось говорить. В молчании это ощущалось особенно сильно. А Оскар курил и смотрел куда-то вперёд, и, видимо, ему было вполне комфортно. И всё равно.

Мысли тонули в тишине вечера и низком шуме прибоя, становясь ещё тяжелее, тягучее. И в то же время утекали, перерождались.

Вспомнилось, что так и не договорил о Джерри. Сказал о прошлом, но забыл про то, что куда важнее (возможно, жизненно важно) – о настоящем. О таком нельзя, не может быть права молчать, пока рядом есть люди и носишь в себе тайну, которая может убить. В пугающе прямом смысле может. Жаль, что понял и принял это только сейчас, когда рядом только один человек и других уже не будет.

И дело даже не в том, что Оскар трижды спас ему жизнь и нужно вернуть долг. Просто Оскар живой человек, который не заслуживает опасного неведения. А ещё он единственный, кто рядом, кто сидит с ним и смотрит на море.

- Вообще-то да, - заговорил Том, - мне ещё есть, что сказать.

- Ещё дольше не мог помяться? – Шулейман выгнул бровь, глянул на него. – Я уже передумал тебя слушать, - он встал и отряхнул шорты сзади.

- Оскар, стой! – Том тоже подскочил на ноги. – Это важно.

Оскар окинул его сверху вниз нелестным взглядом и ответил:

- Это была шутка. У меня на вечер не запланировано никаких дел, так что могу тебя послушать. А сейчас я за коньяком. А, нет, принеси-ка ты.

- А где он стоит?

Шулейман объяснил. Том принёс бутылку, не забыв и бокал. Сделав глоток, Оскар кивнул:

- Продолжай. Что у тебя там за важный разговор?

- Это насчёт...

Озвучивать Его имя было страшно, тяжело и почти невозможно, голосовые связки немели и отказывать воспроизводить его, потому если произнесёшь нечто вслух, то оно уже точно реальное.

Том сглотнул и всё-таки выдавил:

- Насчёт Джерри. Он был не только год назад. Мне кажется, я чувствую, что он просыпается. Вернее, чувствовал это дома... в Финляндии, а сейчас нет.

Оскар ничего не сказал. Том тоже помолчал и смиренно спросил:

- Теперь ты сдашь меня в психушку?

- Нет.

Ответ поразил. Том поднял к нему изумлённый взгляд.

- Почему? Это же... Я же опасен?

- Ты не опасен, а бесполезен, но это другое.

- Но Джерри опасен. Неужели ты не боишься?

- А чего мне бояться? – Шулейман посмотрел на Тома. – Я не его типаж. Сомневаюсь, что я настолько обворожительная жертва, что он изменит своим предпочтениям, - усмехнулся. - И у него попросту нет поводов, чтобы меня убивать.

- Это не смешно.

- А я и не шучу.

- Оскар, это серьёзно. И откуда тебе знать, что у него в голове? Как ты можешь быть уверен?

- Ладно, скажу иначе – ты зря поднял панику. Открою тебе огромный секрет, Котомыш. Ты не эпилептик и даже не шизофреник, у которых есть аура. Люди с диссоциативным расстройством идентичности никак не могут предчувствовать переключение личности.

- Правда? – Том недоверчиво нахмурился.

- А смысл мне врать?

Том помолчал, вроде отлегло от сердца, но затем мотнул головой:

- Но он всё равно может появиться в любой момент. Ты же сам недолечил меня, ты знаешь это. Почему ты так спокоен? И... - вдруг озарило, глаза распахнулись, - почему ты не побоялся взять меня к себе домой?

- Открою тебе ещё один огромный секрет - диссоциативное расстройство не лечится наверняка. Так что без разницы: что мурыжили бы тебя ещё год или два в больнице, что я выписал тебя в более сжатые сроки. А на твои вопросы я уже ответил полминуты назад, вспоминай, мне лень повторять.

Том заторможено кивнул, показывая, что да, помнит. В голове не укладывалось, что Оскар не собирается избавляться от него, что он совсем не боится и что, получается, похолодившая кровь тревога была ложной. Не было никакого «привета» от Джерри, просто фантазия разыгралась.

Оскар снова поднялся и пошёл в сторону коттеджа, обернулся на полпути:

- Ты идёшь? Или будешь ночевать в отеле «Триллион и одна звезда»?

- Что?

- На улице останешься? Твоё право, но я закрою дверь, так что до утра внутрь не попадёшь. Шевели седалищем, если хочешь спать на кровати.

Дважды повторять было не нужно, Том побежал следом.