Глава 10
В белых халатах усталые люди
В стенах палаты однажды разбудят:
«Все просыпаетесь! Курс пройден лечения».
Нет больше места нам в доме забвения...
Downcast, Дом забвения©
Том нередко спал днём или даже после завтрака, потому что ночами в одиночной палате было слишком страшно, а сегодня и вовсе не смог сомкнуть глаз от волнения. И сейчас он тоже задремал, свернувшись клубочком на боку; из дремоты выдернул голос медсестры:
- Том, просыпайся. К тебе пришли.
Недоумевающе подняв брови, Том сонно посмотрел на молодую женщину в белом халате, склонившуюся над ним, протёр кулаком глаза. Посетители тихо зашли в палату, и Том наконец-то их заметил.
Медсестра поспешила оставить их наедине. Повисла немая пауза, в которой звучало так многое, несказанное за столько лет, радостное и боязливое, и душу вырывало из груди.
У порога палаты стояли двое, мужчина и женщина, контрастные, как лёд и пламя. Она была белокожая, тонкая, светловолосая, с голубыми, как снег на крутом морозе, глазами. Он же был типичным южанином, жарким испанцем: с тёмными волосами и глазами, неисчезающим, излучающим солнце загаром.
И без генетической экспертизы всё можно было понять. Чертами Том был очень похож на отца – но у него они были нежнее, изящнее, словно природа пыталась вылепить женский вариант, и лишь цвет кожи он унаследовал от матери.
Родители смотрели на него внимательно, отчасти даже со страхом, с неверием, потому что так сложно было поверить, что вот он – их сын, которого они девятнадцать лет считали мёртвым, и все подготовленные слова вылетели из головы.
Странно видеть своего ребёнка едва родившимся, а в следующий раз уже взрослым. Палата в психиатрической больнице – не самое лучшее место для долгожданной встречи, и Том со своей историей не предел мечтаний. Изодранный жизнью десятки раз, сломанный, больной, неприспособленный к жизни, но главное – живой. Их сын, первенец, которого у них преступно отняли.
- Привет, Том, - женщина заговорила первой. – Надеюсь, тебя предупреждали о том, что мы придём. Мы – твои мама и папа.
Том удивлённо дёрнул бровями, потому что ничего не понял, лишь имя своё, искаженное другим языком, разобрал. Но он подумал, что просто ослышался и, по ситуации догадавшись, что, должно быть, с ним поздоровались, легко, немного неуверенно помахал в знак приветствия, переводя дрожащий взгляд с мужчины на женщину.
- Привет, Том, - тоже поздоровался отец, улыбнулся напряжённо, но искренне, помахал рукой. – Я твой папа. А ты подрос с тех пор, как я видел тебя в последний раз, - попытался пошутить, чтобы немного разрядить обстановку.
Том вновь в недоумении выгнул брови, потому что снова совсем ничего не понял. Слова, произносимые ими, слышались незнакомым набором звуков, глухой тарабарщиной.
- Том, всё в порядке? – уточнила мама.
Не понял. Снова не понял. Глаза забегали, и начала подступать паника. Том даже подумал, что у него вдруг что-то случилось со слухом, а то и со всем мозгом, что не позволяет разобрать ни слова.
- Что вы говорили? – дрогнувшим голосом спросил он.
- Том, я тебя не понимаю.
И этой фразы Том не понял, покачал головой, не сводя с родителей растерянного, болезненного взгляда:
- Я не понимаю...
Родители, тоже не разобравшие ни слова, растерянно пересмотрелись.
Ян проделал поистине титаническую работу, распутал клубок затерявшихся во времени тайн. И после, уже получив подтверждение от лаборатории, что нашёл правильных людей, подготовил их к встрече с Томом, рассказал про него всё необходимое, обязательное к знанию для жизни с ним. Но он не посчитал нужным уточнять одну маленькую деталь – что Том рос во Франции и просто не поймёт их. И родители тоже об этом не подумали, на фоне душевного волнения в предвкушении встречи этот момент затерялся, остался вне поля внимания. А Том не сложил воедино два элемента элементарной логической цепочки – что если Ян сказал, что вскоре он может познакомиться с настоящими родителями, и что в таком случае ему пригодится подаренный разговорник, значит, родители говорят по-фински, и нужно выучить хотя бы пару фраз, чтобы не хлопать в ступоре ресницами, как сейчас.
Между ними, по сути, самыми родными людьми встал пресловутый языковой барьер.
- Том, ты говоришь по-фински? – вновь уточнила мама, заподозрив неладное.
И снова Том разобрал лишь собственное имя, изломанное незнакомым языком. Хлопал ресницами, во все глаза смотря на посетителей и не понимая, что происходит.
Сделав вывод по его молчанию, что он не понимает и, стало быть, не говорит, женщина предприняла новую попытку:
- Ты говоришь по-английски? – спросила она на указанном языке.
- Я не понимаю... - снова покачал головой Том.
- Он не понимает нас? – спросил мужчина у супруги и, не дожидаясь ответа, обратился к Тому: - Том, ты говоришь по-испански?
Не понимая, о чём его спрашивают, Том только качал головой и сжимал сцепленные в замок руки.
Оба его родителя владели несколькими языками, но среди них не было французского. А Том не знал даже английского, который спасает в любом уголке Земли.
Уже без надежды женщина спросила на последнем языке, который знала:
- Том, ты говоришь по-немецки?
Теперь Том удивился тому, что наконец-то понял, поднял брови и несколько ломано ответил:
- Да, я знаю немецкий. Понимаю его... И говорить могу.
С первых слов Феликс учил его и немецкому языку, «языку матери».
Женщина облегчённо выдохнула:
- Слава Богам... - и, перейдя на непонятный финский, обратилась к мужу: - Том говорит по-немецки.
- Но я на нём совсем не говорю. Не понимаю твоей радости.
- Это всё временно, он выучит наш язык. Но пока этого не случилось, хотя бы один из нас сможет его понимать. И Оили сможет.
- Да, действительно... Об этом я не подумал. Очень хорошо, что Том хотя бы немецкий язык знает. А мне переводчик в помощь и ты, конечно.
И снова ничего непонятно, снова незнакомые глухие слова стукаются об сознание без возможности быть обработанными им, Том даже не всегда понимал, где заканчивается одно и начинается другое. Переводил взгляд с одного родителя на другого, уже сомневаясь в том, что это именно они, родители – его родители. Ведь что он знал – что они должны прийти сегодня? Это ничего не доказывало. А объяснения-представления матери он не понял.
Стало не то грустно, не то горько, не то не верилось, что всё это правда. В носу защипало, и захотелось закричать, чтобы ему хоть что-то объяснили. И захотелось уйти – сбежать, как обычно делал, когда что-то шло не так, и пусть они разбираются без него.
Том даже привстал, но сел обратно и, набрав в лёгкие воздуха, спросил:
- Кто вы?
Оба родителя вопросительно посмотрели на него, женщина попросила:
- Том, пожалуйста, говори по-немецки, никто из нас не знает французского языка.
Том кивнул, помолчал растерянно и уже не так смело повторил вопрос на немецком языке:
- Кто вы?
- О чём он спрашивает? Спрашивает ведь, правильно я понимаю? – понизив голос, спросил у супруги мужчина.
Она подняла для него руку, показывая, чтобы подождал, и сперва ответила на более важный вопрос:
- Том, мы твои родители. Надеюсь, тебя предупреждали о нашем визите и он не стал для тебя шоком.
- Да, предупреждали... - пробормотал парень, пытаясь понять, что он сейчас чувствует, но это было невозможно. Это шок, разрыв устоявшейся вселенной – вот они, его родители, живые, настоящие, стоят перед ним.
Мама и папа, у которых его украли в младенчестве.
Том закусил губу, не переставая метаться взглядом. Голова шла кругом.
Быстро переведя всё для мужа, женщина продолжила:
- Только я говорю по-немецки, поэтому я буду переводить для Кристиана, - она указала ладонью на супруга, чтобы точно было понятно, кого она имеет в виду, - и послужу пока связующим звеном между вами.
Кристиан достал смартфон и открыл переводчик, желая хотя бы поздороваться с сыном так, чтобы он его понял.
- Привет, Том, я твой отец, - читал он с экрана, то и дело поднимая от него взгляд и жутко коверкая правильное произношение. – Меня зовут Кристиан, это ты уже слышал. Очень жаль, что мы друг друга не понимаем пока, но я постараюсь выучить хотя бы что-то на немецком.
«Кристиан... Отец...» - эти два слова, вплыв в сознание, принялись там курсировать, постепенно сближаясь, обещая новый ядерный взрыв и слом всего прежнего, на месте чего выстроится новое.
«Папу зовут Феликс» - по-прежнему было живо в сознании, на подкорке, оно не могло так быстро перестроиться, и душа не могла так быстро забыть, стереть ластиком и вписать в себя новое имя вместо того, что жило там всю жизнь.
- Кристиан? – повторил за отцом Том, словно несмело ощупывая каждую букву, знакомясь, пытаясь прочувствовать.
- Да, - без помощи переводчика, чему был очень рад, подтвердил мужчина.
И снова пауза. Радостно должно быть безмерно, но сложно придумать более неловкую ситуацию, чем знакомиться с родителями в девятнадцать лет, пытаясь выстроить картину мира заново, и вдобавок говорить с ними на разных языках.
- Том, - вновь вступила мама, - мы готовились к встрече с тобой, так много хотели тебе сказать и рассказать, мы бесконечно рады видеть тебя и счастливы, что снова тебя обрели, но говорить сейчас очень трудно. Пожалуйста, спрашивай, если тебе что-то интересно, или я могу просто рассказать о нас.
- Почему вы не говорите по-французски? – забывшись, спросил Том на том языке, о котором спрашивал.
Он попросту не привык к немецкому языку, хоть знал его, для него он был сродни языку мёртвому, неиспользуемому, он жил и думал на французском.
- Том, по-немецки, пожалуйста, я не понимаю.
Сконфуженно кивнув и опустив глаза, Том повторил:
- Почему вы не говорите по-французски?
- Потому что мы никогда прежде не были во Франции, и никому из нас не было необходимости учить этот язык для каких-то целей.
Том снова кивнул, подумал немного и спросил:
- А откуда вы? И я, получается... - он нахмурился, собственные слова ставили сознание в тупик.
- Мы проживаем в Финляндии, в Хельсинки.
Парень сперва изумлённо поднял брови, затем вновь нахмурился, силясь понять, что для него значит полученная информация, да хотя бы просто осмыслить её.
- Я финн? – проговорил он с тенью неверия и всё тем же удивлением.
- Наполовину. Я чистокровная финка, а Кристиан родом из Испании.
Финляндия, Испания – Том раньше даже не думал об этих странах, они были где-то за границей его мирка, а теперь вдруг они стали его частью, влились в кровь.
- Что ты про меня говоришь? – уточнил мужчина.
- Рассказываю, откуда ты родом и где мы живём.
Том смотрел на них, не отрываясь, и даже боялся громко вздохнуть. На протяжении последних пятнадцати месяцев не было такого дня, чтобы Том не мечтал увидеть отца, пусть даже понимал умом, что это невозможно, взывал к нему бесконечно, умоляя забрать, спасти и отогреть, показать, где свет, потому что он совсем потерялся, он тонул в болоте. И вот он – стоит перед ним – живой, настоящий, улыбчивый. И мама в придачу – совсем другая, не такая, как на старых фотографиях.
Разве это возможно осмыслить? Том мечтал ещё хотя бы об одной встрече с отцом, а получил полную семью. И удар обухом по голове, что вся его жизнь была ложью.
Мама и папа. Люди, чья кровь течёт в его венах. Незнакомые самые родные люди, с которыми он говорит на разных языках.
- Если честно, мне сложно поверить, что это всё правда, - растерянно, на продолжительном выдохе проговорил Том. Немецкая речь резала собственный слух, и на особо резких, контрастных текучему французскому, моментах язык спотыкался.
- Мы тоже не могли поверить, когда Ян только нашёл нас, но это правда. И это лучшее, что могло произойти – что ты жив, и ты вернёшься в семью, если захочешь, конечно.
«Разве можно вернуться туда, где никогда не был?», - невольно и не к месту задумался Том.
«Семья, семья» - эхом звучало на заднем плане, становясь всё громче, и постепенно, с напором снежной лавины, начало приходить осознание – перед ним сейчас его семья. Даже мама у него есть. Живая. У него ведь никогда не было матери, только слёзы и тоска по ней, ушедшей так рано, что он не мог её помнить.
«Ма-ма» - Том пытался примерить это слово на женщину, стоящую перед ним, и внутри зарождалось что-то сродни панике. Это невообразимо и способно сломать мозг – впервые сказать «мама» в девятнадцать лет, пережить смерть отца, который был для тебя всем миром, и через год познакомиться со своей настоящей семьёй усилиями доброго рыжего волшебника.
«Мама» - Том хотел это сказать, но обращение застряло в горле и обдирало его зубчатой сталью. Он не мог.
С отцом было чуточку проще, отец у него был всегда. Осталось лишь отделаться от навязчивого образа Феликса.
- Том, не знаю, готов ли ты называть нас мамой и папой и посчитаешь ли вообще это уместным для себя, - вновь заговорила мать. – Поэтому можешь обращаться к нам по имени. Напомню, твоего отца зовут Кристиан. А я – Хенриикка.
- Как? – переспросил Том, приоткрыв в недоумении рот.
- Хенриикка.
- Хенрика?
- Правильно – Хенриикка. Не волнуйся, ты привыкнешь. Но пока можешь говорить – Хенрика, я понимаю, что финские имена могут быть сложны для тебя.
- А это я понял, - немного нервно посмеялся отец. Паршивая ведь ситуация – обрести сына и не мочь с ним поговорить. – Том не может выговорить твоё имя?
- Да, у него есть с этим некоторые проблемы, - кивнула Хенриикка. – Том, позволь, я расскажу немного о нас. Как я уже говорила, мы живём в Хельсинки и всегда там жили. У тебя есть брат и две сестры...
- Брат и...? – Том даже договорить не смог, настолько его шокировали слова мамы.
- Брат и две сестры, - повторила женщина. – Брат старший, ему двадцать один год. А сёстры младшие – четырнадцать и шесть лет.
Ещё один ядерный взрыв в голове. Том мечтал всего лишь об отце, большего не мог возжелать, а теперь оказалось, что у него всё это время была настоящая полная, большая семья. Мама, папа, брат и две сестры. Уму непостижимо. Это слишком, это больше, чем самый сильный шок – это белоснежная, выжигающая светом краска, которой залило всё былое, всё, что знал о себе.
- Да, Том, у нас большая семья, четверо детей, включая тебя. Надеюсь, ты не против того, что я считаю тебя, понимаю, что нас не было в твоей жизни до этого дня.
«Но я всегда чувствовал, что вы есть» - по сердцу ударило так, что под кожей прокатился звон, и глаза вмиг увлажнились.
Том согнулся и закрыл ладонью глаза, чтобы не показать слёз. Он всегда чувствовал: с затаенной тоскливой завистью смотрел на полные счастливые семьи, украдкой заглядывая в их мирки через забор, тянулся куда-то, рвался, потому что душа была не на своём месте. Душа ведь всё знает, но говорить может лишь неясными порывами.
Хотел ли он на север? Том не мог этого вспомнить, не мог дать осмысленный ответ, но он всегда хотел куда-то, хотел увидеть то, что находится за видимым из его окна горизонтом, пока не попал в жуткий подвал.
Мысли о том жутком месте немного отрезвили, нагнали холода, долю дремлющего порой, но не умирающего страха, и изнутри передёрнуло.
- Том, всё в порядке? – обеспокоилась Хенриикка.
- Да, - сдавленно, с хрипотцой от сдерживаемых слёз и всколыхнувшихся эмоций ответил Том.
- Что случилось? – тоже встревожился Кристиан и хотел подойти к сыну, но его остановила супруга.
Ей, непривыкшей, как и все северяне, к излишним тактильным контактам и близости в общении, было проще понять наставление Яна о том, что с Томом следует сближаться очень осторожно.
- Не надо, Кристиан, не подходи к нему.
- Почему? Я всего лишь хочу узнать, что случилось. Он мой сын, думаешь, он может меня бояться? – эмоционально жестикулируя, с долей возмущения ответил жене мужчина.
- Сейчас ты для него никто, как и я. Давай не будем форсировать события и рисковать.
Том шумно, на грани всхлипа, вдохнул и, утерев всё же пролившуюся слезу, выпрямился. Влажным взглядом прыгал между разговаривающими родителями и снова ничего не понимал. И вдруг подумалось, что они говорят о нём, обсуждают, какой он не такой. А ведь правда, не такой, ведёт себя не пойми как.
От мысли, что уже успел всё испортить, разочаровать их, и они просто уйдут, внутренности сковало колючим инеем.
Том выбрался из постели и подошёл к родителям, остановившись в паре шагов от них – подойти ближе не позволяли незримые барьеры. Напряжённо смотрел на них во все глаза, продолжая метаться взглядом от одного к другому, и не знал, что делать, как и о чём подать голос.
Родное отчаяние взяло изнутри за горло.
Заметив Тома, Хенриикка резко замолчала и повернулась к нему, в глазах её читался вопрос. Том хотел сказать что-то спасительное в той ситуации, которую сам себе надумал, что-то правильное, но с губ сорвалось вздорное:
- Не говорите при мне на этом языке.
И сказал он это на французском, окончательно сконфузился и прикусил кончик языка. Натужно вдохнув, он зажмурился и повторил по-немецки, но немного иначе:
- Пожалуйста, не обсуждайте меня на этом языке, я совсем ничего не понимаю. И я просто не знаю, как вести себя.
- Том, мы всего лишь обсуждали некоторые границы, - успокоила его мама. – Я утверждаю, что тебе нужно дать время, чтобы ты привык к нам, а Кристиан со мной не согласен.
- Господи, о чём вы говорите?! – поднял ладони к небу мужчина, тем не менее, адресуя свой лже-риторический вопрос супруге.
Хенриикка скосила к нему глаза и, подумав, как лучше поступить, обратилась к Тому:
- Ты не против, если я переведу для Кристиана то, что ты сказал?
Том помотал головой, показывая, что не против, и совсем растерялся. Хенриикка перевела его слова для мужа, затем перевела его ответ на такие глупые и неправильные подозрения.
- Извините... - опять перескочив на французский, пробормотал Том и, втянув голову в плечи, ушёл обратно на кровать.
Стало стыдно и страшно поднимать к родителям глаза. Потому что он всё равно всё испортил – не тем, что не умеет себя нормально вести, так тем, что придумал себе что-то и не смог промолчать.
- Том, за что ты попросил прощения? – женщина не была точно уверена в том, что Том именно извинился, но предпочла спросить.
Том передёрнул плечами и обнял себя одной рукой, сжав плечо. Говорить об этом не хотелось, но, наверное, нужно.
- За то, что так веду себя. В смысле... - он досадно нахмурился, не зная, как сформулировать мысль, как объясниться, для этого сначала нужно было разобраться в себе, а он и в себе путался. – Я не знаю, как нужно... Как правильно...
Глупо, как же глупо – лепет умственно-отсталого. Он уже пожалел, что вообще открыл рот, досадно нахмурился и совсем сник, сжался.
- Том, успокойся, - проговорила в ответ Хенриикка, - мы все чувствуем себя неловко и это естественно в нашей ситуации. Просто будь собой и не бойся сказать или сделать что-то не так.
Том поднял к матери по-детски удивлённый, отчасти неверующий взгляд. Его не упрекнули, не высмеяли, а поддержали. Он уже и забыл, что так бывает, а если хорошенько задуматься, то никогда не знал – ведь Феликс кроил из него то, что ему было нужно, и ни разу не сказал – будь собой.
- Я постараюсь, - кивнув, тихо ответил Том. Немного ожил: - Плохо, что языковой... Барьер? Так говорят?
- Том, пожалуйста, по-немецки. Я не понимаю.
Вторую часть высказывания Том произнёс на французском языке – языке мыслей, даже не заметив, как перешёл на него. Снова опустив голову, он повторил сильно сокращенный вариант своей мысли:
- Языковой барьер.
- Тебя смущает то, что мы говорим на разных языках, и сейчас только я могу тебя понимать?
Получив утвердительный кивок, женщина добавила:
- Это временная проблема и решить её достаточно просто при желании.
Она помолчала немного и снова заговорила:
- Том, раз уж мы затронули эту тему... Мы с Кристианом очень хотели бы как можно скорее забрать тебя домой. Скажи, ты согласен на это?
Том только покивал, не смог ничего ответить на это. Да он даже думать сейчас не мог! В голове эхом звучало: «Забрать тебя домой».
По губам Хенриикки скользнула улыбка.
- Я очень рада, что ты готов вернуться в семью, - проговорила она, указала ладонью на мужа, - мы рады. Пока ничего не было известно наверняка, мы не говорили остальным детям о тебе, боялись, что всё может оказаться ошибкой. Поэтому нам нужно съездить домой, подготовить их к твоему приезду. А через неделю мы вернёмся и заберём тебя.
Первая встреча не продлилась слишком долго, родители не устраивали Тому допрос с целью узнать его как можно быстрее, не пытались за этот ничтожный клочок времени наверстать девятнадцать украденных у них лет. Кристиан не имел возможности выплеснуть на сына поток слов, а Хенриикка действовала очень осторожно, тактично. К тому же от Яна, который успел заручиться информацией и от доктора Кросса, они уже и так знали о Томе всё и даже больше. Некоторые факты убивали, ставили в тупик, в них сложно было поверить и ещё сложнее принять, но они крепились.
Когда мама с папой ушли, Том, подождав слишком долго, чтобы провести их взглядом, вышел в коридор, потом на лестницу. Не подходя близко к перилам, устремил взгляд вниз, в высоту пустых пролётов. А после испуганным зайцем сорвался с места, убежал обратно в палату, запрыгнул в постель, и улыбаясь, и готовый взорваться криком от переизбытка эмоций.
Разрывало. Понимание накатывало волнами жара. И в каждом ударе взволновавшегося сердца, бухающего в горле, звучало:
«Меня заберут домой. Меня заберут домой».