Глава 27
Папа, мама, сегодня не ждите, у маршруток перерывы.
Папа, мама я ваша ошибка, не такого хотели вы сына.
Винтаж, Мальчик©
За окном темень. Очередное занятие по изучение языка. Отведя вступительный блок, преподавательница объявила практическую часть – общение на заданную тему и попросила всех разбиться на пары.
Пока Том замешкался, все, уже успевшие раззнакомиться и найти в группе товарищей по интересам, разобрали друг друга, передвинули парты для удобства. Подняв голову, он обнаружил, что остался один. Не удивительно, ведь девять на два не делится. Голоса о том, что остался без пары, он не подал, но на это и так обратила внимание преподавательница.
- Том, ты можешь сесть к кому-нибудь третьим, если тебе это будет удобно.
Том чуть кивнул, перевёл взгляд на одногруппников, растерянно выбирая, к какой паре ему пойти. Даже такой простой выбор казался сложным и тянул общее время. Логичнее всего было сесть к нелюдимой брюнетке и бабушке-ведьме, хоть за всё проведённое вместе время не обмолвился с ними ни единым словом, не сложилось как-то. Брюнетка вообще общалась только с той самой бабушкой и с преподавательницей, напрочь игнорируя мужчин вокруг. А бабушка была настроена доброжелательнее, но до него не дошла, не сложилось, потому что и он сам ни разу не подошёл к ней.
Забрав свою тетрадь, Том встал из-за парты, но его намерения опередил Владислав, тоже вставший из-за своего стола и сказавший перед этим что-то товарищу.
- Давай я тебе пару составлю.
Том удивлённо взглянул на него, затем посмотрел на дам.
- Я хотел...
Брюнетка наградила его таким взглядом, после которого подходить к ним уже не хотелось. У неё была одна не милая особенность – приверженность радикальному феминизму, мужчин она ненавидела и презирала, и в большинстве случаев даже рядом с ними находиться не желала. Детство в глазах и абсолютная непохожесть на «мужлана-угнетателя» никак не влияли на её отношение к Тому и не делали его лучше других.
- Да, хорошо, - согласился Том. Всё равно альтернатив не было.
Владислав взял свой стул и поставил около стола Тома, его товарищ пересел к двум другим мужчинам. Том помешкал немного, но тоже выдвинул стул из-за парты и поставил напротив новоиспеченного напарника, сел. Он опустил взгляд к широко разведённым коленям мужчины, между которыми и его собственными плотно сжатыми коленями было меньше полуметра. Непривычно и неуютно сидеть так близко с посторонним человеком, но отодвигаться и некрасивым казалось, и слышно так будет плохо.
- Ну что, Тоум, поболтаем? – улыбнулся Владислав и пробежался глазами по своему заданию.
Том и не заметил, что он неправильно сказал его имя. Знал, что отныне и впредь где-то в имени есть буква «у», а уж где она должна быть, не задумывался и не следил. В семье все, кроме отца, изначально произносили его имя с финским изломом, потому просить называть себя по-новому и исправлять никого не пришлось, а ни с кем за пределами дома он и не общался. Туом, Тоум – он и разницы-то не слышал, главное, что не чистое «о» в середине.
- Тема у нас «Рождество. Традиции, поздравления», - добавил мужчина, одобрительно хмыкнул сам себе. – Очень ко времени. И с напарником в этом ключе мне повезло, ты-то точно должен знать всё о местных обычаях, - он глянул на Тома, улыбнулся ему.
А Том ресницами хлопал и не представлял, чего от него хотят и чем может помочь. Что он может рассказать, если сам совсем ничего не знает? Только недавно узнал самое элементарное – что Йоулупукки это не странный рекламный слоган, звучащий со всех сторон, а Санта-Клаус по-фински.
- У меня корпоратив на носу, не хочется ударить в грязь лицом перед здешними коллегами, - завершил Владислав свою речь.
- В смысле, про финские рождественские традиции нужно говорить? – растерянно уточнил Том.
- Да. Конечно, в большинстве стран они схожие – ёлка должна быть, стол... Но и нюансов же куча. Взять хотя бы то же обязательное меню – в каждой стране своё что-то считается традиционным, хоть все христиане. А в России, например, Рождество вообще не особо отмечают, там главный зимний праздник – Новый Год.
- В Финляндии принято поздравлять с Рождеством задолго до него, - сказал Том, чтобы хоть что-то сказать по теме, раз собеседник считает его знатоком.
Он не был уверен в этом наверняка, но заметил, что в семье при телефонных разговорах поздравляют собеседника с этим праздником и друг друга тоже, и преподавательница в первых числах декабря добавила к приветствию поздравление и пожелание.
- Интересно. А насколько задолго?
- Примерно с начала декабря.
Дальше разговор спасало задание, в котором имелись многие необходимые факты, вспомогательные и обязательные для обсуждения вопросы. И это помогало разобраться с тем, что постоянно видел вокруг себя и слышал, но что по большей части было незнакомо и непонятно.
Обсуждать все эти моменты на финском было непросто, местами язык ломался, особенно на заковыристых для произношения и слуха поздравлениях.
- Раахайсаа йоулунайка, - Том раз двадцать повторил это, что означало «Мирного рождественского времени», пока все звуки не оказались на своём месте. Владислав беззлобно посмеивался с него, у него получилось выговорить пожелание с первого раза.
- Одного не могу понять, что ты здесь делаешь и почему так плохо говоришь, если местный? – всё с той же беззлобностью проговорил мужчина. – Наверное, ты в Германии вырос, а теперь на родину вернулся?
- Нет, я не рос в Германии, - угрюмо пробормотал в ответ Том и опустил взгляд в учебный ноутбук.
- А где вырос? Не в Финляндии же?
- В Финляндии.
- Ты от закона, что ли, скрываешься, что на своей версии до конца стоишь? – в шутку поинтересовался Владислав.
- Нет.
Том иногда злился на себя за то, как легко ему можно испортить настроение и выбить из колеи. Но как не расстраиваться, когда обе фразы – по больному – что он чужой на родине, и, что он привлекался по закону. Да, привлекался, только не в тюрьму, а в место ещё более серьёзное. Том начал кусать кончик большого пальца.
И до этого больше говорил Владислав, на одно слово Тома он успевал сказать десять. А теперь Том и вовсе молчал и слушал его вполуха. Думал, в том числе о грядущем Рождестве. Подумать только, он не отмечал Рождество долгие пять лет, даже в прошлый раз оно прошло мимо. Пять лет без чуда. Уже даже думалось, что этот праздник откуда-то из другого мира, из другой, прекрасной, жизни, которая закрыла для него свои двери, и, что не сможет вновь влиться в светлую атмосферу празднования, стать её частью. В последний раз он отмечал Рождество в тринадцать лет с Феликсом, ещё до всего того, что разорвало и его самого, и его жизнь в клочья, до того, как не стало праздников в жизни, даже дней рождений. Это действительно было где-то в другой жизни и не случится больше никогда. Он так думал, и за грудиной разливалась тоска по тому светлому, детскому, счастливому.
Но нет, будет новое Рождество, до которого осталось не так уж долго, будет праздник в кругу настоящей семьи – настоящей жизни. Снег за окнами, гирлянды, ёлка, подарки, искренние улыбки, пожелания и, конечно, чудо. Будет сказка, она уже есть там, за окнами. И Санта-Клаус уже летит в чёрном небе, чтобы точно всё успеть, раздать хорошим детям подарки, а плохим – угли.
- ... Козёл? Вот это да, - вмешались в мысли слова Владислава. – Оказывается, ваш Санта-Клаус козёл. Ты меня слушаешь? – он тронул Тома за колено.
Том рвано покивал и переместил колени вбок, неосознанно обнял себя за плечи.
- Тебе нехорошо?
Том отрицательно качнул головой.
Когда мужчина продолжил прерванный рассказ, хотя бы в конце которого по правилам диалога должна была последовать ответная реплика, Том украдкой поднял к нему взгляд, скользнул им по лицу, по плечам. Если смотреть объективно, отстранённо, то Владислав был не очень приятным, дело в чертах.
Круглое лицо с практически неисчезающим красным румянцем – особенность кровеносных сосудов плюс гипертония, настигшая два года тому назад. Глаза голубые, светлые. И коротко стриженые волосы тоже светлые, того цвета, который часто называют «прозрачным». Немало морщин, несмотря на относительно молодой возраст.
Чем дольше Том смотрел на него, тем сложнее было отвести глаза – взгляд прилипал, вставал на необъяснимый якорь, и тем меньше он его слышал.
Голубые глаза, светлые волосы, продольные морщины на лбу и носогубные сгладки. И едва-едва заметная щетина.
Льдисто-голубые глаза и светло-русые волосы. И возраст примерно сорок лет...
Сердце начало биться до мучительного ощутимо, и лицо вытянулось, и глаза раскрылись широко. Том не помнил лица голубоглазого, но на уровне неосознаваемых ассоциаций узнавал, а скорее чувствовал поразительное сходство Владислава с одним из своих мучителей. И от этого чувства было уже не избавиться, оно захватило, взбаламутило разум, сковало тело параличом.
«А если это он?!».
Том метнулся взглядом вниз. Между ними расстояние полметра, это так мало - вытянутая рука. А когда-то было и того меньше, когда-то он одним боком был прижат к нему, вторым к автомобильной дверце, а после ещё ближе. Преступно, насильно, невыносимо больно.
«Если это он?! Если он?!».
Вскинул ошалевший от ужаса и напряжения взгляд к лицу мужчины, к глазам, в которых не было ни жалости, ни сожаления, ко рту, продолжающему что-то говорить. Звук словно выключили, остался только пульс, Том не слышал Владислава. Смотрел на него, практически не моргая, на губы его, шевелящиеся, изгибающиеся под стать проговариванию. Столкнулись взглядами, и на губах будто промелькнула скрытая усмешка.
- ...ведьма...
«Ведьмочка, не зли нас, хуже же будет. Ты же хочешь, чтобы мы были добры к тебе?».
Лицо, глаза, рот, слова. Протянутая рука.
Том вскочил так резко, что опрокинул стул, отшатнулся назад, запнувшись об него. Все смолкли от грохота, посмотрели в их сторону.
- Тоум, ты чего? – непонимающе спросил Владислав.
- Том, у вас всё в порядке? – также обратилась к нему преподавательница. – Что-то случилось? – Выдержала паузу, но ответа не дождалась. – Том Каулиц?
Том повернулся к ней резко, с непониманием и отчасти испугом в глазах. Её слова смогли выдернуть из помутнения и ужаса, отвлекли своей вопиющей неправильностью.
Он помотал головой:
- Я не Каулиц.
Преподавательница удивлённо повела бровью и опустила взгляд в список студентов, на всякий случай перепроверяя себя.
- Извини, но именно под этой фамилией ты записан, - ответила она.
Том записался на курсы ещё до получения финского паспорта, потому имя и фамилия в списке значились старые, официальные на тот момент, а подойти к преподавательнице и сообщить об изменениях в голову не приходило до этого дня.
- У меня уже другая фамилия.
- Прошу прощения, я не знала, но учту это. Если ты сообщишь мне её, я исправлю твои данные в списке.
- Ротт... Ротрей...
Какой кошмар, стыдоба и ощущение полной никчемности. Даже собственную фамилию не может запомнить и выговорить, и не оправдание, что она длиннющая и сложная.
Это просто дно. Хоть сейчас ставь себе на лоб клеймо о полной несостоятельности и умственной отсталости.
- Да что ж это такое... - тонко от сдавивших горло эмоций пробормотал Том и, схватив сумку и куртку, спешно вышел из кабинета.
Сил не было оставаться и пыжиться, что-то выдавливать из себя, бракованного, под взглядами всех. Сил не было быть посмешищем.
Одеваясь на ходу, Том быстро шёл, практически бежал к выходу. Выскочил на улицу, прерывисто вдохнул морозный воздух, холодом обжёгший горло. Изо рта валил крепкий пар, туманом мешался перед глазами. Было темно и черно, но темнота не пугала, когда вокруг открытое пространство, когда можешь хоть убежать, хоть просто уйти, если что-то будет не так или если захочешь.
Том убрал стынущие руки в карманы, огляделся. Холод остужал, сердце постепенно успокаивалось – жаль, в голову ему было не проникнуть. Том обнял себя за плечи; сумка соскользнула с плеча, больно ударив по сгибу локтя. Бросив её на асфальт, он присел на оградительный столбик вдоль парковки.
До конца занятия, с которого он сбежал, оставалось на самом деле не так уж долго, и вскоре из здания начали выходить одногруппники. Вышел и Владислав, постоял в стороне, задумчиво посматривая на него, затем подошёл.
- Тоум, чего ты здесь сидишь? Что-то случилось?
Том посмотрел на него исподлобья, пожал плечами и вновь опустил глаза в асфальт. Странное что-то засело внутри: несмотря на то, что в голове ещё был жив отголосок мысли, что Владислав – тот самый, при его приближении не появилось ни новой вспышки страха, ни злости, ни желания закричать, привлечь внимание прохожих, чтобы обезопасить себя.
- Ты на машине? – задал ещё один вопрос мужчина.
Том зачем-то обернулся к парковке и ответил на этот раз нормально:
- Нет.
- Может, тебя подвезти? Холодно же. И не похоже, что у тебя всё в порядке.
- Нет, не надо, - Том покачал головой и встал. – Я уже ухожу.
Не дожидаясь ответа, он развернулся и пошёл прочь. Но Владислав окликнул его:
- Тоум, это не твоя сумка?
Том остановился, оглянулся – да, конечно, его – где бросил там и забыл.
- Спасибо, - пробормотал он, снова подойдя, и подобрал сумку.
- Может, всё-таки подвезти тебя? Что-то ты совсем рассеянный.
Пора уже было понять, что не нужно навязываться Тому и вообще подходить к нему после его бурной реакции, но Владислав был одним из тех, кто если решил помочь, то будет пытаться сделать это до последнего, даже если помощь придётся не оказывать, а причинять.
- Не надо, - Том снова мотнул головой, отступил на шаг назад. – Я на автобусе поеду, он сейчас уже приедет.
Он даже попытался улыбнуться на прощание, развернулся и пошёл, а после побежал для убедительности, мол, действительно опаздывает [и чтобы точно не остановил]. И плевать, что остановка в противоположной стороне.
Только после второго поворота Том обернулся и, убедившись, что Владислав не пошёл за ним, сбавил скорость. Сердце не заходилось теперь, но беспокойно прыгало. В голове был муторный, мучительный в чём-то сумбур. От того, что случилось на занятии – сейчас это казалось помутнением рассудка, от того, что не совладал с собой, что сбежал, и от того, что в голове поселилось упрямое: «Я не хочу туда возвращаться». Он не умел справляться со своей неловкостью, не знал, как снова появляться перед теми, перед кем что-то пошло не так.
И домой странным образом тоже не хотелось. Он не хотел возвращаться домой, пока всё внутри не уляжется, пока не будет уверен, что ничего больше не произойдёт из ряда вон выходящего. Сорваться и показать себя неадекватным и неправильным ещё и перед семьёй – для одного вечера это слишком. А пока он не мог быть ни в чём уверен – не было волн, но вода ещё была мутной, неспокойной.
Ему нужно было время, нужно было разобраться в себе, прежде чем возвращаться туда, где он обязан быть нормальным. На всех можно наплевать [когда-нибудь он научится это делать], но не на семью: они важные и они заслуживают лучшего.
Руки зябли даже в карманах. Том полез в сумку за перчатками и наткнулся взглядом на мобильный телефон. Закусил губу.
Да, ему нужно время. Потом как-нибудь вернётся домой, доберётся, знает же номер нужного автобуса, а этого достаточно. И неважно, что холодно и непонятно, неважно, что уже заплутал. Помощи он не попросит. Он должен справиться сам. Хотя бы с этим.
Так и сжимая зубами нижнюю губу, он набрал мамин номер.
- Привет, Том. У тебя уже закончилось занятие?
- Да, закончилось.
- Едешь домой?
- Нет, - Том опустил голову, перемялся на месте, ковырнул мыском ботинка асфальт.
Мама ничего не успела сказать в образовавшейся паузе, и он, глубоко вдохнув, продолжил:
- Я решил погулять, поэтому и звоню – сказать, что задержусь, чтобы вы не волновались.
- Правильно, что предупредил. Хорошо, тогда ждать тебя к ужину не будем. Удачной прогулки.
- Спасибо, - полушёпотом.
Том вернулся домой только к одиннадцати. Семья в полном сборе была в гостиной: смотрели телевизор, болтали. Том тихо закрыл за собой дверь и остался стоять у порога, даже куртку не расстегнул. Скользил взглядом от одного родного человека к другому и ощущал себя бесконечно чужим и в этой украшенной к Рождеству гостиной, и в этой счастливой семье – как с картинки, как из мечты. Они идеальные – счастливые родители и их трое детей – словно в одном из тех прекрасных добрых фильмов, которые часто смотрел в детстве. И никто больше не нужен, картина полная, и дополнительный элемент её лишь испортит.
И никто не заметил его появления. Только Кими обернулся примерно через минуту и известил всех:
- Том пришёл.
Некоторые тоже оглянулись, поприветствовали его. Том отвечал кивками, коротко помахал, размотал толстый шарф и повесил на вешалку, следом снял и куртку. И посмотрев на родных ещё немного, ушёл к себе в комнату. Все с пониманием отнеслись к тому, что он устал и хочет отдохнуть, а не сидеть с ними.
В принципе, это было правдой, он устал. Только заснуть снова не получалось.
Через пятнадцать минут к нему поднялся отец, спросил, как прошёл день и о другом, посидел с ним полчаса. Том сначала подскочил, когда он пришёл, но потом расслабился и снова лёг, слушал его, как колыбельную. И попросил рассказать что-нибудь на испанском. Этот язык ему, безусловно, понравился, жаль, нельзя было учить его вместо финского.