Глава 29
Слепой, бездомный котёнок ест эмаль...
Очень жаль. Накрыла снега вуаль.
Мир из стекла и бетона, мамы нет...
Есть февраль!
Слот, Эмаль©
Чем дальше время уходило от момента, когда зашло солнце, тем гуще становилась чернота северной ночи, привычно наступающей в вечер, и тем холоднее. Минус семнадцать градусов, и это не предел.
Уютный пригород остался позади, обступил город со своими стынущими, дрожащими на морозе огнями.
Том бежал бесконечно долго, потом столько же шёл в таком ритме, что сердце рвалось и спотыкалось. В боку пульсировало, горело, горели и лёгкие. В конце концов иссякли силы, и он остановился посреди припорошенного снегом широкого тротуара. Оглядывался по сторонам минуту, другую, потом снова пошёл вперёд, в неизвестность, мимо идущих по своим делам прохожих, склонив голову и пряча лицо.
Вместе с тем, как выравнивался пульс и остывала кровь после изнуряющего марафона, окутывал неощущаемый до этого холод. Заползал через нос в глотку, в лёгкие, в сердце, студил изнутри. Нос быстро заложило.
Джинсы и тоненький свитер с открытым горлом не могли защитить от крепкого мороза. Тапки не защищали от снежного покрова, снег набивался в них, и носки промокли, болезненно жгли кожу.
Идти становилось всё труднее. Том уже не чувствовал пальцев ног, а ступни кололо, словно в кровь набросали битого стекла. И на руках пальцы тоже немели, а глаза слезились от холода. Это был такой контраст – когда кровь ещё горячая, и ты чувствуешь это, но и ледяной холод ощущаешь – скользящий по телу, ищущий ходы внутрь, выжидающий.
Невысохшие дорожки слёз обращались инеем, корочками колющего льда, стягивали кожу. Том дотронулся до скулы, подковырнул одну такую корку, и обожгло, словно содрал её вместе с кожей, на её месте осталось красное пятнышко.
Кровь медленно, но верно остывала, бросала по велению мозга конечности, устремляясь туда, что согреть и сохранить важнее, чем руки-ноги. В голове, груди и животе было так горячо по сравнению с внешней температурой и тем, как стыли, немели периферийные части тела.
Том вытряхнул из тапок сбившийся в ледышки снег, надел их обратно и шмыгнул в тёмный закуток между двумя зданиями. Сел на голую оледеневшую землю, согнувшись в три погибели, собравшись в комочек, чтобы согреться и сохранить в себе тепло. Отсюда было хорошо видно улицу с её светом и людьми, а его не заметить со стороны, если не знать, что он здесь.
Идти и некуда, и уже нет сил. И невыносимо холодно.
В конце концов горящий внутри, отчаянно греющий огонёк сдался. В грудь заполз холод, полился вокруг внутренних органов, добрался до костей. Том бы и не почувствовал этой перемены, пока бы не стало поздно, если бы не дрожь – сначала внутренняя, не мешающая, незаметная снаружи, но не стихающая. Постепенно она становилась сильнее, начало колотить, и зубы клацали, клацали, и их сводило и от силы, с которой они сталкивались, и от ледяного воздуха, который приходилось вдыхать ртом.
Промёрзлый воздух обжигал горло, сушил. Том и не знал, что лёгкие могут замерзать, что вдохи могут причинять боль, настолько ледяным был воздух. Он сложился так сильно, что упёрся острыми коленями в грудь, уткнулся лицом в сложенные на них руки. Руки были ледяными, щёки ещё чуть тёплыми, а нос – что ледышка, глядишь – отвалится.
Том вцепился пальцами в джинсы, чтобы чувствовать их, чтобы согреть, но ощутил лишь боль от контакта с грубой тканью, а после не стало и её. Пальцы отнимались, скрючились и уже не разжимались без немалого волевого усилия, и оно тоже отозвалось болью, колющими разрядами разбегающейся под кожей, по суженым до предела сосудам.
Он замерзал, околевал, и даже поднять голову было так сложно – практически невыполнимо. В мозгу загорался стимул и там же гас. Тело отказывалось двигаться, экономя энергию, которой становилось всё меньше, которую выпивал безжалостный холод.
Пар рваными облачками вырывался изо рта, поднимался в чёрное небо и растворялся без следа. И они становились всё жиже, прозрачнее.
Том с трудом поднялся на ноги – просто почувствовал, что если не сделает этого сейчас, то уже не сможет. Придерживаясь за стенку, вышел из своего укрытия на свет и побрёл вперёд. Хотелось идти быстрее, чтобы кровь побежала, чтобы согреться, но и сил не было, и колени плохо гнулись. Колени болели, ныли все суставы и ломило промёрзшие кости. Болело всё тело – не то чтобы остро до безумия, но невыносимо до жути. Том и не думал, что так больно может быть без причины, просто от того, что ты есть, что ты двигаешься, дышишь. Злостный мороз всё глубже вгрызался в тело, проникал в клетки и раздирал их.
От этой боли слезились глаза, но от слёз становилось ещё хуже: они, горячие, согревали, но всего на пару мгновений. Том дрожащей рукой стёр слезу, потом вторую, на другой щеке. Оставшаяся влага стремительно превращалась в кристаллы льда; полосы инея на ледяном, онемелом лице стягивали кожу настолько, что, казалось, если улыбнётся или откроет широко рот, то она просто лопнет, разойдётся кровавыми трещинами.
И от этих мыслей, от этого понимания катились новые и новые слёзы. Ещё и снег пошёл, настоящая метель. Крупные белоснежные хлопья оседали на ресницах и волосах и не таяли, попадали за шиворот и талой водой стекали по телу, студя ещё больше.
Два с половиной часа на крутом морозе. Губы посинели. Скоро станет жарко.
Одеревенелые мышцы пропускали сигналы мозга, не держали. Ноги подогнулись, и Том врезался коленями в асфальт.
Лютый холод проник и в сознание, помутил его. Не было ни головокружения, ни дурноты, но в голове образовался стылый вакуум, расширяющийся и вытеснивший все мысли.
В поисках тепла Том подёргал двери нескольких магазинов, но все они были закрыты, и свет не горел ни в одном на целой бесконечной улице. Ведь рождественские каникулы и час вдобавок довольно поздний.
Том прислонился спиной к запертой двери и огляделся в безысходном отчаянии. Колотило так, что стук зубов заглушал шум улицы, не получалось различить, где какой звук. И дрожь эту, походящую уже на конвульсии, было не унять. Она разбивала, от неё картинка в глазах скакала.
Если он не согреется, то просто замерзнет насмерть, Том начал понимать эту жуткую неотвратимость. Сил и сейчас почти не осталось, а рано или поздно они иссякнут совсем. Скоро он уже не сможет противиться крепнущему желанию перестать двигаться и закрыть глаза, и всё, это будет конец. И только поутру случайный прохожий или полицейский патруль обнаружит его околевшее, засыпанное снегом тело.
Невыносимо холодно, больно от этого и страшно, кровь загустела, под кожей и на ней словно острые иглы.
Жизненно необходим был кров, необходима помощь и как можно быстрее – пока ещё может соображать, идти, держаться на ногах. Но дом был и слишком далеко, и телефона нет с собой, и лучше умереть, чем вернуться обратно – чем снова в больницу с приговором: «Рецидив. Напал на брата». Лучше умереть сейчас, заснуть и уже никогда не проснуться, чем жить за решётками, не зная, какой сегодня день, не имея ни надежды, ни шанса на нормальную жизнь, ни любви семьи и доверия – вообще ничего. Лютый мороз ледяной родины, на которой он так и не стал своим, сделает своё дело, нужно лишь немного потерпеть, и всем мытарствам придёт конец.
Но как же не хотелось умирать! Только не так, в муках, чувствуя боль от тысяч невидимых игл, и, как сердце бьётся всё медленнее, с трудом, пока холод окончательно не победит.
Взгляд наткнулся на телефонную будку, приветом из ушедшей эпохи возвышающуюся с края тротуара метрах в пятидесяти вправо. Вот оно, спасение – позвонить кому-нибудь и попросить помощи!
Том подходил к прохожим и на ломаной смеси трёх языков просил денег. Это даже не казалось унизительным. Вообще не было ни мыслей, ни чувств, кроме одного, отчаянно стучащего в несдающемся, но сдающем сознании желания: «Выжить».
Достаточная сумма собралась быстро. Монетки жгли ладонь, липли к ней. Расстояние до таксофона казалось непреодолимо огромным, на негнущихся и одновременно подкашивающихся ногах Том дошёл до него, потянул дверь.
Внутри будки было немногим теплее, чем снаружи. Клубы пара рвались, рвались изо рта, как течь тепла. Онемевшие руки не слушались, Том ронял монеты, поднимал и снова ронял, но в итоге забросил все в автомат, снял трубку с рычага и замер.
«А кому мне звонить?» - пришла мысль-тупик.
Кого он знает в этом мире, к кому может обратиться? Кому он хотя бы чуточку небезразличен?
Ответом могло быть только одно имя. Ян Бакюлар д'Арно. Он же сам говорил, чтобы Том звонил, если вдруг будут какие-то проблемы и готов был его принять к себе. Но даже в том состоянии, в котором сейчас был, Том понимал, что не сможет с ним жить. Между ними тенью всегда будет стоять Паскаль, которого он видел только на фото, но который принял погибель от его рук. И даже если Ян на самом деле такой хороший и понимающий, сам Том не сумеет жить с мыслями об этом, он променяет один изнуряющий кошмар на другой.
А даже если отбросить всё это, если бы хотел позвонить ему, то всё равно бы не смог. Он не знал номера Яна наизусть, подумать не мог, что он окажется таким важным в очередной рухнувшей сказке, которая не сбылась.
Но был ещё один человек, которого Том знал, и, цифры чьего телефона въелись в память. Бывший доктор Оскар Шулейман.
Он набрал номер и приложил трубку к уху. Длинные гудки, практически неслышные удары измученного сердца и неосознанная мольба – возьми трубку...
- Алло? – ответил хрипловатый со сна голос.
- Оскар? Оскар, это Том...
- Какой Том? – спокойно, с наплевательским оттенком, таким тоном, какой Том запомнил – по которому узнал бы его из тысячи, хоть не вспоминал долгие месяцы.
Вот и всё, Оскар его не помнит. Конечно, кто Том ему такой, чтобы его запоминать и сколько у него, общительного и отвязного, знакомых с таким именем? Может быть хоть сотня.
- Котомыш.
Иного не пришло в голову, кроме как назвать ненавистное прозвище, придуманное им же, бывшим доктором, чтобы обозначить себя. Но сейчас оно не вызвало ни раздражения, ни горечи.
- А! – заметно повеселев и, видно, окончательно проснувшись, протянул Шулейман. – Не ожидал тебя услышать, удивил, вот, правда. Как сам?
- Прошу тебя, помоги мне, - закрыв глаза, полушёпотом произнёс Том и упёрся лбом в телефонный аппарат.
Вот она – безысходность – просить помощи у того, кто считал тебя за мебель, кто издевался, поступил с тобой гнусно и забыл о твоём существовании, как только ты перестал маячить перед глазами. Но не до жиру, когда ты загнан со всех сторон и почти умираешь, и тем более не до гордости, которой Том никогда не отличался.
- И что с тобой на этот раз стряслось? – поинтересовался Шулейман.
- Оскар, мне очень плохо... Я замерзаю... Помоги мне, прошу...
Зубы стучали, заставляя заикаться. Голос скрипел, звучал тихо и незнакомо: мороз изъел голосовые связки. На глаза снова навернулись слёзы.
- Тебя в холодильнике, что ли, заперли? Или сам закрылся и не можешь найти дверь?
- Нет. У меня мало времени... Прошу, помоги... Спаси... Забери меня.
Том сбивчиво повторял одно и то же и не открывал глаз. Оскар его последний шанс, последняя надежда. Том не решал так, но понимал, чувствовал, что если он бросит трубку или пошлёт его, то больше не будет бороться. Сядет прямо здесь, под телефоном, и через пару часов агонии вернёт свою никудышную жизнь небесам.
- Умоляю, забери меня...
Оскар задумчиво помолчал и ответил:
- Хорошо, раз так просишь, заберу. Но сам за тобой не поеду, пошлю кого-нибудь. Говори адрес.
Том огляделся в поисках таблички с названием улицы.
- Я не знаю адреса...
- Здорово, - хмыкнул Шулейман. – Но я почему-то не удивлён. Ты хоть в Ницце?
- Нет... Я в Хельсинки, - Том склонил голову, чувствуя – это конец.
Не подумал раньше о том, что он вообще в другой, далёкой, стране, и что сам не представляет, каким образом Оскар должен его здесь спасать. Просто он был последней надеждой, единственным, к кому Том мог и не боялся обратиться.
Вот так интересно иногда складывается в жизни, что в минуту отчаяния, когда весь мир против тебя, вспоминаешь о том, о ком зарёкся не вспоминать и не вспоминал, и отдаёшь свою жизнь в его руки и на его милость. В минуту, когда посторонний избалованный подлец оказывается ближе самых родных.
На том конце связи послышался свист.
- Нехило тебя занесло. И как ты там оказался?
- У меня нет времени. Оскар, прошу тебя, забери меня...
- Ты там обдолбанный, что ли, или пьяный, что одно и то же мямлишь? Ладно, потом расскажешь. Сказал – помогу, значит, помогу: пошлю за тобой не машину, а самолёт. Паспорт с собой?
- Нет...
- Шикарно.
Всего одно слово, а после него тягучее молчание на том конце связи.
- Оскар...
Шулейман подумал ещё две секунды и сказал:
- Ладно, и этот момент я беру на себя. От тебя требуется одно – добраться до аэропорта. Надеюсь, хоть с этим справишься.
- Но...
Но договорить Том не успел, Оскар отклонил вызов. Прослушав несколько длинных гудков, Том повесил трубку.
«Добраться до аэропорта» - это казалось невыполнимым. Но человек способен на невозможное, когда иного не остаётся.
И снова Том приставал к прохожим с одной единственной фразой на ломаной смеси французского, немецкого и финского, который так и не успел стать родным и понятным: «Как добраться до аэропорта?».
И добрался. В здании аэропорта было так тепло на контрасте с морозом улицы, что сначала задохнулся, бросило в жар, а после вновь стало холодно.
Том занял один из ближних к выходу стульев и закрыл глаза, практически мгновенно проваливаясь в коматозный полусон. Организм истратил и все силы, и весь внутренний резерв на выживание и движение к цели и теперь, когда жизни ничего не угрожало, позволил себе отключиться.
До слуха доносился шум толпы, глаза различали свет сквозь закрытые веки, но больше ничего, даже пальцем не пошевелить. Не сон и не бодрствование. Подобие анабиоза.