глава 49.

Я проснулся рано. Солнце только вставало. Снег перестал, и город за окном был белым и чистым, как лист бумаги.

Кларк ждал меня на кухне. Он держал в руке нож - тот самый, канцелярский, с выдвижным лезвием. Я не спрашивал, откуда он его взял. Я знал: этот нож всегда был здесь. В ящике стола. В моей голове. В моей памяти.

- Пойдем, - сказал он.

Мы встали перед зеркалом в ванной. Я смотрел на свое лицо - бледное, с тенями под глазами, но уже не чужое. Уже мое. Я узнавал себя.

- Ты знаешь, зачем это, - сказал Кларк.

- Чтобы улыбка была настоящей. Чтобы она не исчезала, даже когда я сплю. Даже когда я плачу. Даже когда я вру.

- Да. Улыбка - это не эмоция. Это состояние. Это правда, которую ты носишь на лице.

Он подошел ближе. Его серые глаза смотрели в мои. Я чувствовал запах земли - сильнее, чем обычно. Холод от его пальцев.

- Я буду резать медленно, - сказал он. - Это будет больно. Но ты не отвернешься от зеркала. Ты будешь смотреть.

- Я буду смотреть.

- И когда я закончу - ты улыбнешься. По-настоящему. В первый раз в жизни.

- Я готов.

Он взял меня за подбородок. Пальцы холодные, как земля. Повернул мою голову чуть вбок - чтобы свет падал правильно.

- Последний вопрос, - сказал он. - Ты простил ее?

- Мать?

- Да.

- Я... не знаю. Я взял трубку. Я сказал: «Я позвоню».

- Это начало. Хорошо. Тогда начнем.

Он поднес лезвие к уголку моего рта. Металл блеснул в свете лампы. Я смотрел в зеркало - прямо в глаза человеку, которым я был, и человеку, которым я стану.

- Сейчас будет больно, - сказал Кларк. - Боль - это правда. Помни об этом.

Лезвие вошло в кожу.

Первое, что я почувствовал - холод. Лезвие было холоднее, чем его пальцы. А потом - тепло. Горячее, растекающееся, живое. Кровь потекла вниз, к подбородку, закапала на раковину. Белый фаянс покрылся красными точками.

Я не кричал. Я смотрел. В зеркале человек с разорванным ртом смотрел на меня, и его глаза были ясными. Он не боялся. Он ждал.

- Хорошо, - сказал Кларк. - Терпи. Улыбка стоит крови.

Он перешел ко второму уголку. Еще один надрез. Еще одна вспышка боли - острой, чистой, почти музыкальной. Кровь текла с обеих сторон, смешиваясь на подбородке, капая на грудь, на пол. Но я чувствовал не только боль. Я чувствовал что-то еще. Облегчение? Освобождение? Радость?

- Вот теперь, - сказал Кларк, отступая на шаг. - Теперь улыбнись.

Я попытался сжать губы - и не смог. Мышцы помнили разрез. Рот больше не закрывался. Он был распахнут в улыбке - широкой, кровавой, уродливой и прекрасной одновременно.

Я смотрел в зеркало. Из зеркала на меня смотрел человек, который улыбался. По-настоящему. В первый раз в жизни.

- Это я, - сказал я. Голос не дрожал.

- Это ты, - подтвердил Кларк.

Я поднял руку и коснулся своих губ. Пальцы стали красными. Кровь была теплой. Настоящей. Моей.

Я стоял перед зеркалом и улыбался. И эта улыбка не была вежливой. Не была социальной. Не была двумя миллиметрами вверх. Она была всем. Она была мной.

Где-то внутри Лисса сказала: «Красиво».

Где-то внутри Себастьян добавил: «После такой улыбки ты точно дальше от Бога».

Где-то внутри Кларк молчал. Но я чувствовал, что он улыбается вместе со мной.