глава 2.

Он появился в четверг.

Я знаю, что это был четверг, потому что по четвергам я выношу мусор. Не потому, что мусор накопился. Не потому, что я ответственный квартиросъемщик. А потому, что в четверг у мусорных баков меньше всего шансов встретить соседей. Я проверил статистически: за полгода - ноль пересечений. Четверг, восемь вечера. Все либо еще на работе, либо уже перед телевизором. Золотое окно.

В тот четверг я вернулся с пустым ведром и увидел его. Он сидел на моем стуле. На единственном стуле, который у меня есть.

Сначала я подумал, что забыл закрыть дверь. Потом - что уснул стоя и это сон. Потом - что бессонница наконец перешла в ту стадию, где мозг начинает дорисовывать реальность, как поврежденный файл.

- Закрыто было, - сказал он. Голос тихий. Как будто кто-то провел пальцем по краю бокала. - Не ищи логику. Ты ее не найдешь. Садись.

Я не сел. Я продолжал стоять в дверях, сжимая пластиковую ручку мусорного ведра. Глупо, наверное, выглядело. Человек с пустым ведром смотрит на человека на своем стуле и не может решить, кто из них более реален.

Он был одет в белую рубашку. Идеально белую. Такую белую, что она почти светилась в полумраке кухни. Джинсы синие, мятые, но чистые. На ногах - ничего. Босые ступни на холодном линолеуме. Я обратил на это внимание, потому что сам всегда хожу в носках. Линолеум ледяной, даже летом.

Лицо бледное. Вытянутое. Подбородок острый, но не сильно. Скулы - не то чтобы их не было, но они стертые, смазанные, будто кто-то прошелся ластиком по сырому наброску. Глаза светлые. Серые. Холодные. Чуть раскосые - не как у азиата, а как у человека, который постоянно щурится от яркого света, даже когда вокруг темно.

Нос прямой. Спинка четкая, узкий кончик. Как будто его рисовали по линейке.

Губы бледные. И рот. Рот был слишком широким для этого лица. Разрез уходил в стороны, дальше, чем нужно, и заканчивался тонкими белыми полосками шрамов. Как будто кто-то продлил ему улыбку хирургически. Или он сам.

Волосы темно-каштановые. Но на свету - или мне показалось? - отливали сединой. Короткий ежик, почти рваный. Неровная линия на лбу. Как будто стригся сам. Как будто стригся в темноте. Как будто стригся ножом.

- Ты кто? - спросил я. Голос не дрогнул. Я гордился этим полсекунды, а потом понял, что дрогнуть он не мог по другой причине: я был слишком вымотан, чтобы бояться.

- Кларк, - сказал он. - Кларк Тауэр.

- Что ты делаешь в моей квартире?

- Жду.

- Чего?

- Когда ты перестанешь считать.

Я не стал спрашивать, что он имеет в виду. Я знал. Я всегда считал. Таблетки. Дни. Людей в метро, у которых седые виски. Ступеньки до двери. Глотки воды. Секунды между ударом сердца и следующим ударом.

- Я тебя не звал, - сказал я.

- Конечно, звал. Каждую ночь. Двадцать три ночи подряд. Ты сидел на этом стуле и смотрел на трещину в потолке и думал: «Хоть бы что-то случилось. Хоть бы кто-то пришел». Я пришел.

Он улыбнулся. И вот тут я заметил деталь, от которой внутри что-то оборвалось и повисло. Когда он улыбнулся, его рот не просто растянулся. Шрамы в уголках губ побелели сильнее - как старая ткань, которую натянули слишком сильно. Как будто улыбка причиняла ему боль. Или наоборот - отсутствие улыбки причиняло боль, а улыбка была единственным способом ее унять.

- Ты не настоящий, - сказал я.

- А ты? - спросил он.

Я не нашелся что ответить. Я стоял в дверях собственной кухни с мусорным ведром в руке и не мог доказать, что я настоящий. Потому что настоящие люди спят. Настоящие люди боятся незваных гостей. Настоящие люди не считают таблетки в банке каждый вечер, как будто это четки.

- Садись, - повторил он. - Стул один, но пол - на двоих.

Я поставил ведро у двери. Прошел на кухню. Сел на пол напротив него. Линолеум обжег холодом через джинсы. Я смотрел на его босые ступни. Они не дрожали. Ему не было холодно.

- Зачем ты здесь? - спросил я.

- Чтобы помочь тебе, - сказал он. - Ты разучился улыбаться.

- Я улыбаюсь. Два миллиметра вверх. Ровно столько, сколько нужно, чтобы от меня отстали.

- Это не улыбка. Это спазм лицевых мышц. Я говорю о настоящей улыбке. О той, которая не сходит. Которая остается, даже когда ты спишь.

- Я не сплю.

- Знаю. Научишься.

Он наклонился вперед. Свет от лампы упал на его лицо, и я увидел то, что не заметил сразу. Шрамы на губах - они были не просто старые. Они были... аккуратные. Слишком аккуратные для бытовой травмы. Слишком симметричные. Кто-то резал его медленно. Кто-то знал, что делает. Кто-то хотел, чтобы получилась именно улыбка.

- Кто тебе их сделал? - спросил я.

Он снова улыбнулся. Шрамы натянулись.

- Я сам.

- Зачем?

- Потому что я устал притворяться, что мне не смешно. Жизнь - это анекдот. Длинный, несмешной, жестокий анекдот. И я решил, что буду смеяться до конца. Всё время. Даже когда не хочется. Особенно когда не хочется.

Он смотрел на меня. Глаза серые, холодные, но не злые. Скорее - оценивающие. Как будто он прикидывал, сколько мне осталось. Как будто он знал дату моей смерти и она ему не нравилась.

- Ты тоже устал, - сказал он. - Я вижу. Твои два миллиметра вверх - они тебя убивают. Ты тратишь на них больше сил, чем на всё остальное. Работа. Квартира. Банка с таблетками. Всё это дерьмо - оно не требует усилий. А улыбка - требует. Потому что ты не хочешь улыбаться. Ты хочешь кричать. Ты хочешь бить. Ты хочешь, чтобы хоть что-то в этой жизни было по-настоящему.

Я молчал. На стене тикали часы. Я считал тики. Сорок два. Сорок три. Сорок четыре.

- Я могу тебе помочь, - сказал он.

- Как?

Он встал. Обошел меня. Я чувствовал его за спиной - не тепло, не холод, не дыхание. Ничего. Просто присутствие. Как будто воздух стал плотнее.

- Я покажу тебе, как улыбаться, - сказал он мне в затылок. - По-настоящему. Так, чтобы больше никогда не пришлось врать.

Я повернул голову. Его не было.

Стул пуст. Дверь закрыта. Ведро стоит у порога. На линолеуме - никаких следов босых ног.

Я просидел на полу до рассвета. Не шевелился. Не считал тики часов. Просто смотрел на пустой стул и чувствовал, как уголки моих губ медленно, впервые за много лет, ползут вверх. Без команды. Без двух миллиметров. Сами.

И это было страшнее всего.