глава 24.

Я не выходил из квартиры два дня.

Банка стояла на подоконнике. Сорок девять таблеток. Я не брал новых рецептов. Я не ходил к психотерапевту. Я не отвечал на звонки Игоря. Я сидел на полу и смотрел на Волгу.

Она выросла. Теперь она была похожа не на реку. И не на улыбку. Она была похожа на дверь. Трещина в потолке стала шире, и в ней можно было разглядеть темноту. Не бетон. Не арматуру. Темноту.

Там что-то было. Я знал это теперь точно.

Где-то в квартире ходил Кларк. Я слышал его шаги - на этот раз настоящие. Или почти настоящие. Он не говорил. Он ждал.

За стеной - тишина. Даже Волга молчала.

Я думал о матери. О двери. О ее голосе. «Я не войду. Я не могу. Прости». Почему она не вошла? Что было в моей комнате, что не пустило ее? Или кто?

В семь лет я лежал в кровати и считал цветочки на обоях. Сто два. Сто три. Сто четыре. За стеной кричали. Отец и мать. Потом тишина. Потом шаги. Она подошла к моей двери. Остановилась. Дышала. Долго. Минуту. Две. Три.

А потом сказала: «Я не войду. Я не могу. Прости».

И ушла.

А утром отца не стало. Он «уехал в командировку». Навсегда.

Что случилось в ту ночь? Что она сделала? Или что сделал он? И почему я лежал в кровати и считал цветочки, вместо того чтобы открыть дверь?

Дверь. Я не открыл дверь. Она не вошла. Мы оба стояли по разные стороны и ждали.

Я закрыл глаза. Темнота под веками была такой же, как в трещине. Глубокой. Бесконечной.

И где-то там, в этой темноте, я услышал голос. Не Кларка. Не Себастьяна. Не Лиссы.

Голос матери.

«Сынок, открой дверь».

Я открыл глаза. В комнате никого не было. Только Волга надо мной.

И тишина.