глава 26.
- Твой отец не уезжал в командировку, - сказал Кларк.
Мы сидели в библиотеке. За окнами стемнело. Зеленые лампы отбрасывали на столы круги света, и в этих кругах мы были как на островах. Четыре острова. Четыре голоса.
- Он умер, - продолжал Кларк. - В ту ночь. Когда тебе было семь.
Я молчал. Где-то глубоко внутри я знал это всегда. Знал и не знал одновременно. Знал и прятал знание в трещину на потолке, в банку с таблетками, в бессонницу, которая стала моей броней.
- Они ссорились, - сказал Кларк. - Твои родители. Громко. Как всегда. Но в ту ночь было хуже. Ты лежал в кровати и считал цветочки на обоях. Сто два. Сто три. Сто четыре. А потом раздался звук.
- Какой звук? - спросил я, хотя уже знал ответ.
- Хлопок. Не громкий. Как будто уронили тяжелую книгу на пол. А потом - тишина. И шаги твоей матери. Она подошла к твоей двери. Ты ждал, что она войдет. Обнимет. Скажет, что всё хорошо. Но она стояла и дышала. Минуту. Две. Три.
- «Я не войду. Я не могу. Прости», - прошептал я.
- Да. А потом она ушла. И больше не возвращалась.
- Что с ней стало?
- Она жива. Она живет в другом городе. Она звонит тебе раз в месяц. Ты не берешь трубку.
Я закрыл глаза. Телефон. Пропущенные вызовы. Раз в месяц. Я думал, это спам. Я думал, это кто-то ошибся номером.
- Почему она не вошла? - спросил я.
- Потому что боялась, что ты спросишь. «Где папа?» И она не знала, что ответить. Она не могла сказать правду. И не могла соврать. Поэтому она просто не вошла.
- А правда? Какая правда?
- Пистолет был твой, - сказал Кларк. - Не ее. Твой.
Я открыл глаза. Библиотека поплыла. Зеленые лампы задрожали.
- Я... я не...
- Ты нашел его в шкафу. За несколько дней до этого. Маленький револьвер. «Наган». Отец хранил его под бельем - на всякий случай. Ты не знал, что это. Ты просто играл. А в ту ночь, когда они ссорились, ты вытащил его и положил на тумбочку. Ты хотел показать отцу. Спросить, что это.
- Но я не...
- Ты не стрелял. Нет. Ты был в своей комнате. Ты считал цветочки. Отец вошел к тебе. Он увидел револьвер на тумбочке. Он подумал... что-то подумал. Взял его. Вышел. И через минуту раздался хлопок.
Кларк замолчал. Лисса опустила голову. Себастьян смотрел в стол, и его пальцы в перчатках сжимали край книги.
- Это был несчастный случай, - сказал Кларк. - Он не убивал себя. Он просто держал его. Спусковой крючок был слишком чувствительным. Или он был пьян. Или просто случайность. Никто не узнает.
- Но я положил его, - сказал я. - Я достал его из шкафа. Если бы я не...
- Тебе было семь лет. Ты не знал, что это. Ты не виноват.
- Тогда почему я не сплю? Почему я считаю? Почему я... - я замолчал, глотая воздух.
- Потому что мать не вошла. - Кларк посмотрел мне в глаза. - Ты ждал, что она войдет, обнимет и скажет: «Ты не виноват». Но она не вошла. И ты решил, что виноват сам. Что ты что-то сделал. Что ты плохой. Что ты убил отца.
- И я создал вас.
- Да. Чтобы справиться. Боль стала мной. Страх стал Лиссой. Смех стал Себастьяном. А ты сам стал Ничем.
В библиотеке было тихо. Я слышал, как дождь стучит по стеклам. Я слышал, как где-то далеко, на кухне, тикают часы. Я слышал свое сердце.
- Что теперь? - спросил я.
- Теперь ты знаешь правду. Что ты с ней сделаешь - решать тебе.
Я посмотрел на Лиссу. Она подняла глаза - серые, с зеленым отливом, полные слез, которые не проливались.
- Мы останемся, - сказала она. - Если ты захочешь. Мы не исчезнем, пока ты сам нас не отпустишь.
- А вы хотите, чтобы я вас отпустил?
Она перевела взгляд на Себастьяна. Он на нее. Что-то мелькнуло между ними - быстрый, тихий диалог без слов.
- Мы хотим, чтобы ты стал целым, - сказал Себастьян. - А для этого мы должны остаться. Не как костыли - как части. Как органы. Как руки и ноги. Как смех и боль. Как тоска по прекрасному.
- Как семья, - сказала Лисса.
Я посмотрел на них - на всех троих. Кларк у окна, босой, бледный, с серыми глазами. Себастьян за столом, в перчатках, с книгой, которую он так и не открыл. Лисса с блокнотом на коленях, с графитом на пальцах, с осветленными волосами, в которых запутался свет зеленой лампы.
- Хорошо, - сказал я. - Оставайтесь.