глава 18.

Кларк вернулся в среду. Или в четверг. Дни спутались в клубок, который я не мог распутать.

Он стоял в ванной. Я вошел, чтобы умыться - вода, говорят, помогает проснуться, хотя я не спал, - и увидел его. Он смотрел в зеркало. Вернее, он смотрел на меня через зеркало. Его отражения не было. Только мое. И его фигура - перед стеклом, закрывающая половину моей рамы.

- Ты знаешь, что самое честное в этой квартире? - спросил он, не оборачиваясь.

- Трещина на потолке, - сказал я.

- Нет. Зеркало. Оно не врет. Оно показывает то, что есть. Без прикрас. Без твоих двух миллиметров. Без твоих «я в порядке» и «всё отлично».

Он повернулся. Его лицо было ближе, чем я ожидал. Серые глаза смотрели в мои - холодные, трезвые, безжалостные.

- Четвертый урок, - сказал он. - Ты будешь смотреть в зеркало, пока не увидишь себя. Не маску. Не функцию. Не сотрудника страховой компании. Себя.

- Я смотрел. Я видел.

- Ты видел усталого человека с тенями под глазами. Это не ты. Это симптом. Ты - глубже. Ты - там, где страшно. Там, где семь лет. Там, где мать стоит у двери и не входит.

Я сжал зубы. Он знал. Все они знали. Кларк, Себастьян, Лисса - они все говорили про семь лет так, будто это был номер комнаты в отеле, где мы все когда-то жили.

- Я не хочу туда.

- Знаю. Поэтому ты не спишь. Поэтому ты считаешь таблетки. Поэтому ты разбил стакан и кричал в подвале. Ты пытаешься убежать. Но бежать некуда. Это всё здесь. - Он постучал пальцем по моему лбу. Холодным пальцем. Как лед. Как земля. - Всё здесь.

Он отошел в сторону и кивнул на зеркало.

- Смотри.

Я посмотрел. Из зеркала на меня смотрел человек. Мое лицо. Мои глаза. Мои тени. Но что-то было не так. Что-то с выражением. Глаза смотрели иначе - пристальнее, злее. Рот был сжат. Желваки ходили. Это было мое лицо, но эмоции - другие. Как будто кто-то взял мою внешность и примерил на себя мою ярость.

- Кто это? - спросил я.

- Это ты. Настоящий. Тот, кто хочет ударить. Тот, кто хочет закричать. Тот, кто хочет разнести эту квартиру к чертям. Познакомься.

Я смотрел. Отражение смотрело в ответ. Его губы дрогнули. Уголки поползли вверх. Медленно. Не на два миллиметра. На все пять. На все десять. Улыбка - жуткая, незнакомая, моя.

- Я не улыбаюсь, - сказал я.

- А он - улыбается. Он улыбается, потому что знает правду. Правду о семи годах. Правду о матери. Правду о том, почему трещина на потолке растет.

- Почему?

- Ты знаешь. Ты просто забыл. Вспоминай.

Он ушел. Исчез. Растворился в воздухе, как запах, который был и выветрился.

Я остался перед зеркалом. Отражение больше не улыбалось. Оно смотрело на меня - усталое, серое, с фиолетовыми тенями. Обычное. Мое.

Я поднял руку. Отражение подняло руку. Я дотронулся до стекла. Отражение дотронулось до моего пальца с той стороны. Стекло было теплым.

- Кто ты? - спросил я шепотом.

Отражение не ответило. Но его глаза - на секунду - стали серыми.

Как у Кларка.

---

Глава 19. Себастьян о любви

- Вы когда-нибудь любили? - спросил Себастьян.

Мы сидели в библиотеке. Лиссы не было - или он сказал, что она «ушла за вдохновением», что бы это ни значило. Он был один. Без пиджака, в одной жилетке поверх белой рубашки. Перчатки на месте. Книга на столе - на этот раз не «Анатомия меланхолии», а какой-то потрепанный томик с золотым тиснением, которое почти стерлось.

- Не знаю, - сказал я.

- Это честный ответ. Лучше, чем «да» или «нет». «Да» - это обычно вранье. «Нет» - это обычно поза. А «не знаю» - это почти правда.

- А вы?

- Я люблю каждую женщину, которую вижу. И ни одну из них. Это называется «быть поэтом». - Он усмехнулся. - Нет, если серьезно... Я любил один раз. Или мне кажется, что любил. Это было давно. Или недавно. Я не помню. Но я помню ощущение: как будто внутри тебя кто-то включил свет. Не лампу - такую, желтую, как здесь. А солнце. И ты ходишь и думаешь: «Надо же. Оказывается, я могу гореть».

- А потом?

- А потом свет выключили. Или я сам выключил. Трудно вспомнить. С тех пор я хожу с фонариком. - Он постучал пальцем по своему виску. - Вот здесь. Маленький такой фонарик. Иногда его хватает, чтобы разглядеть чужое лицо. Иногда - нет.

Он снял очки. Протер. Надел.

- Лисса - это ваш фонарик? - спросил я.

- Лисса - это керосиновая лампа. Она горит тихо, но если ее разбить - будет пожар.

- Вы ее любите?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Черные глаза за стеклами очков были непроницаемы.

- Я ее... - Он запнулся. - Я не знаю. Это честный ответ.

Он усмехнулся своей же шутке. Но улыбка вышла кривой.

- Знаете, что самое смешное в любви? - спросил он.

- Что?

- Что она существует только тогда, когда ты о ней говоришь. Или думаешь. Или пишешь стихи. А когда ты просто сидишь рядом с человеком и гладишь его по спине - это уже не любовь. Это что-то другое. Что-то без названия. Что-то, для чего еще не придумали слово.

- Может, это и есть любовь?

- Может. Но тогда поэты останутся без работы.

Он открыл книгу. Перевернул страницу.

- Я напишу про вас стихотворение, - сказал он.

- Про меня?

- Да. Про человека, который не спит. Про человека, который считает таблетки. Про человека, у которого в зеркале живет кто-то другой.

- Я не говорил про зеркало.

- Не говорили. - Он перевернул еще одну страницу. - Но я же поэт. Я вижу то, чего вы не говорите. И слышу то, чего вы не произносите. Это профессиональная деформация.

Он поднял глаза и улыбнулся.

- После каждой шутки я всё дальше от Бога. Но после каждого стихотворения - на полшага обратно.