глава 8.

Мне семь. Я лежу в кровати и смотрю в потолок. Обои в цветочек — мелкий, розовый, бесконечный. Я считаю цветочки. Сто два. Сто три. Сто четыре. Считать — это единственное, что помогает не думать.

За стеной кричат. Мать и отец. Снова. Их голоса — как два поезда, которые едут по одним рельсам навстречу друг другу. Я жду столкновения. Я жду тишины после него.

Тишина наступает в час ночи. Хлопает дверь. Отец уходит. Или мать. Или оба. Я никогда не выхожу проверить. Я лежу и считаю цветочки.

В ту ночь я не спал впервые. Не потому, что кричали — к крикам я привык. А потому, что впервые понял: мир не изменится. Он будет таким всегда. Будут крики. Будет тишина. Будут цветочки на обоях. И ничего больше.

В семь лет я перестал ждать чуда. В семь лет я начал считать.

Где-то в коридоре скрипнула половица. Я замер. Шаги. Легкие. Мать. Она остановилась у моей двери. Я слышал ее дыхание. Она стояла там долго. Минуту. Две. Три. Потом ушла. Дверь не открыла.

Я закрыл глаза и попытался представить, что я где-то еще. На Волге. Я видел Волгу на картинке в учебнике. Широкая река. Медленная. Она течет и течет, и ничего от нее не ждет. Ей всё равно, кричат за стеной или нет. Ей всё равно, сплю я или считаю цветочки. Ей всё равно.

Я стал Волгой. Я тек в темноте, медленно и тяжело, и берега не могли меня удержать.

Утром я проснулся. Кажется, я все-таки заснул под утро на час. Или мне показалось. Мать была на кухне. Курила в форточку. Сказала: «Отец уехал в командировку». Я кивнул. Я знал, что это значит. Он не уехал в командировку. Но я кивнул.

Я хорошо кивал уже в семь лет.