глава 21.

- Сегодня ты расскажешь мне, что случилось в семь лет.

Кларк сидел на моей кровати. Босые ноги на полу. Рубашка расстегнута на две пуговицы. Он выглядел уставшим. Или мне показалось? Может ли галлюцинация уставать?

- Я не помню, - сказал я.

- Врешь. Ты помнишь всё. Твоя бессонница - это не болезнь. Это охрана. Ты не спишь, чтобы не видеть сны. Потому что во сне ты снова окажешься там. В семь лет. У двери. С матерью.

Я сжал кулаки.

- Я. Не. Помню.

- Тогда почему ты плакал, когда кричал? Почему твои руки разбиты? Почему трещина на потолке растет?

Я поднял голову. Волга тянулась через весь потолок. Теперь она была уже не просто трещиной. Она была шрамом. Шрамом на лице моей квартиры.

- Там что-то есть, - сказал я. - В потолке.

- Я знаю.

- Ты знаешь, что там?

- Знаю. Но я не могу тебе сказать. Ты должен вспомнить сам.

- Почему?

- Потому что правда, которую тебе говорят, - это просто информация. А правда, которую ты вспоминаешь, - это освобождение.

Он встал. Подошел ко мне. Положил руку на плечо. Холодную. Земляную.

- Когда ты вспомнишь, трещина перестанет расти. И ты уснешь. По-настоящему. В первый раз за двадцать пять лет.

- Двадцать пять лет? - Я посмотрел на него. - Ты сказал «двадцать пять лет». Но мне тридцать два. Значит, это началось...

- В семь, - закончил он. - Ты не спал с семи лет. Ты просто забыл. Бессонница стала твоей нормой. А теперь вспоминай.

Он убрал руку и отошел к окну.

- Я дам тебе подсказку, - сказал он. - Это связано с матерью. И с тем, почему она не открыла дверь.

- Откуда ты...

- Я - это ты. Точнее, та часть тебя, которая помнит. Та часть, которую ты запер в зеркале. Та часть, которую ты называешь Кларком Тауэром. Я - твоя память. Твоя честность. Твоя боль. И я устал сидеть взаперти.

Он повернулся. Его серые глаза блестели в сумерках.

- Вспоминай. А когда вспомнишь - мы закончим. И ты улыбнешься. По-настоящему. И, может быть, даже засмеешься.

Он исчез.

Я сидел на полу и смотрел на Волгу. Двадцать пять лет. Двадцать пять лет без сна. Двадцать пять лет с тех пор, как мать стояла у двери и не вошла.

И вдруг - как вспышка. Как удар током.

Ее голос. Из-за двери. «Я не войду. Я не могу. Прости».

И тишина. И шаги. Удаляющиеся.

И больше ничего.