глава 16.

Я не хожу в библиотеки.

Точнее, не ходил. До сегодня. Библиотеки - это места, где тишина пахнет пылью, а пыль - это время, осевшее на корешках. Я не люблю время. Я с ним в сложных отношениях.

Но сегодня суббота. Или воскресенье. День, когда не нужно идти в офис, и квартира становится слишком маленькой для двоих - меня и тишины. Кларк не приходил со вчера. Я не знаю, рад я этому или нет.

Я пошел в библиотеку, потому что там можно сидеть и не быть никем. Читатель. Посетитель. Человек без имени. Это мне подходит.

Центральная городская библиотека - старое здание с лепниной. Внутри пахнет так, как я и ожидал: пыль, старый клей, чуть-чуть - мокрый асфальт, который занесли на подошвах. Я прошел в читальный зал. Высокие потолки. Зеленые лампы на столах. Людей почти нет: женщина с тележкой книг, старик с газетой, и он.

Он сидел за дальним столом, спиной к окну. Свет падал на его волосы - темные, уложенные крупными волнами, как будто он только что от парикмахера. Чёлка спадала по обе стороны лица, кончики закручены вовнутрь. Он был в сером пиджаке и жилете - в библиотеке, в субботу, в такую жару. На руках - кожаные перчатки. Он переворачивал страницы книги, не касаясь их пальцами. Как будто брезговал. Или как будто хранил что-то, что нельзя испачкать бумагой.

Я сел за соседний стол. Не знаю, почему рядом с ним. В зале было двадцать пустых мест. Но меня потянуло именно сюда.

- Вы не похожи на читателя, - сказал он, не поднимая глаз.

- Почему?

- У вас руки в карманах. Люди, которые приходят читать, достают руки. Хотя бы одну. Чтобы переворачивать страницы. А вы сидите и смотрите в стол. Значит, вы пришли не читать. Вы пришли прятаться.

Он поднял глаза. Темно-карие, почти черные. Очки в толстой пластиковой оправе сидели на самом кончике носа. Он смотрел на меня поверх них, и это был взгляд человека, который знает ответ, но хочет услышать, совру ли я.

- Прятаться от чего? - спросил я.

- От того же, от чего и все. От себя. От тишины. От человека, который ходит за вами по пятам.

У меня внутри что-то оборвалось. Маленькое. Тонкое. Как нитка.

- Вы его видите?

- Кого?

- Человека. Который ходит за мной.

Он снял очки. Протер их за линзы - медленно, тщательно. Надел.

- Вам послышалось. Я ничего не говорил про человека. Я сказал - «от того же, от чего и все». От одиночества. От бессонницы. От ощущения, что жизнь - это чей-то неудачный розыгрыш. Разве не так?

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Спокойно. Ровно. Без тени смущения.

- Вы сказали «человек, который ходит за вами по пятам».

- Метафора. - Он пожал плечами. - Я поэт. Я выражаюсь метафорами. Простите, если ввел в заблуждение.

- Вы не знаете никакого человека?

- Я знаю многих людей. Но тот, о ком вы подумали, - нет. Не знаком. Не имел чести. А кто он?

Я помолчал. Он ждал. Его глаза - черные, блестящие - смотрели на меня с вежливым любопытством. Слишком вежливым.

- Никто, - сказал я. - Просто показалось.

- Вам часто кажется?

- В последнее время - да.

- Это нормально. - Он перевернул страницу книги. - Человеку с богатым воображением всегда что-то кажется. Главное - не путать воображение с реальностью. Хотя, между нами, реальность сильно переоценена. Скучная штука. Безвкусная. Как овсянка без соли.

Он улыбнулся уголками губ.

- Себастьян Артур Грейвз, - сказал он и слегка поклонился, не вставая. - Можно Себ. Если вы не против панибратства.

Я назвал свое имя. Вернее, попытался. Открыл рот - и понял, что не помню, как меня зовут. Пауза затянулась.

- Бывает, - сказал он, не дождавшись ответа. - Я тоже иногда забываю свое. Особенно по утрам. Особенно после бессонной ночи. А у вас, я вижу, их было много.

- Откуда вы знаете?

- У вас тени под глазами. Глубокие. С фиолетовым отливом. Как у человека, который не спит неделями. Или месяцами. Или... сколько там у вас?

- Двадцать... - Я запнулся. - Я не считал.

- Врете. Вы всё считаете. Таблетки. Дни. Секунды между ударом сердца и следующим ударом. У вас на лице написано.

Он закрыл книгу. Положил ее на стол. Я прочитал название: «Анатомия меланхолии». Старое издание. Кожаный переплет.

- Хотите шутку? - спросил он.

- Не уверен.

- Это хорошо. Значит, вы еще не совсем потеряны. Тот, кто хочет шутку, уже потерян. Тот, кто не уверен, - просто заблудился.

Он снял очки снова. Протер. Это явно был нервный жест. Или ритуал.

- Что общего между озером, где утопились маленькие дети, и канцелярским магазином?

Я не ответил. Он сделал паузу. Ровно на две секунды.

- Везде есть синие ручки.

Тишина. Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Его лицо было совершенно серьезным. Ни тени улыбки.

- Это ужасно, - сказал я.

- Это смешно. Ужас и смех - это две стороны одной монеты. Когда человек видит что-то невыносимое, у него есть два выхода: заплакать или засмеяться. Вы, кажется, предпочитаете первое. Я - второе.

Он откинулся на спинку стула. Сложил руки в перчатках на животе.

- Секс со взрослой женщиной - это когда она тебе в конце говорит: «Сынок, дай бог тебе здоровья».

- Это тоже ужасно.

- Это жизнь. Жизнь - это секс со взрослой женщиной. Ты думаешь, что ты главный, а в конце она говорит тебе «сынок» и отпускает с миром.

Он наклонился вперед. Очки сползли на кончик носа.

- Два суицидника пошли покупать пистолет. Один говорит: «Это слишком дорого». Второй: «Давай скинемся».

Я выдохнул через нос. Не смех. Но почти.

- Прогресс, - сказал он. - Вы почти улыбнулись.

- Это не смешно. Это чудовищно.

- Чудовищно - это когда ты один. А когда вдвоем - это уже комедия. Даже суицид. Всё, что делишь с кем-то, становится чуть менее страшным.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

- Что заставляет девушку кричать?

- Я не хочу это слышать.

- Групповое изнасилование.

Он сказал это мягко. Почти нежно. Как будто читал строчку из сонета. И в этой мягкости было больше жути, чем в самой шутке.

- Зачем вы это делаете? - спросил я.

- Потому что мир - это групповая шутка. Над всеми нами. Единственный способ не сойти с ума - это смеяться в ответ. Громко. Без стыда. Без остановки.

Он поднял руку - в перчатке - и коснулся груди, слева, где сердце.

- После каждой шутки я всё дальше от Бога. Это мой девиз. Мое кредо. Моя эпитафия.

Он встал. Поправил пиджак. Достал из кармана часы на цепочке - старинные, серебряные. Открыл крышку. Закрыл. Убрал.

- Мне пора. Моя муза ждет. Она не любит, когда я задерживаюсь.

- Муза?

- У каждого поэта есть муза. Иначе зачем вообще писать? Стихи без музы - это просто слова в столбик. А слова в столбик - это не поэзия. Это список покупок.

Он развернулся и пошел к выходу. Его шаги не издавали звука.

- Себастьян.

Он обернулся у двери.

- Что?

- Мы еще увидимся?

- Если захотите. Я часто здесь бываю. У меня нет другого дома. Кроме этого.

Он коснулся пальцами полей несуществующей шляпы и вышел.

Я остался один. На столе передо мной лежала «Анатомия меланхолии». Я открыл ее. На первой странице - дарственная надпись. Чернила выцвели. «Тому, кто найдет эту книгу: добро пожаловать. Ты не один. Ты никогда не был один». Подписи не было.