глава 17.

Ли́сса

Через два дня я снова пошел в библиотеку.

Себастьян сидел на том же месте. В том же пиджаке. В тех же перчатках. Но сегодня он был не один.

Рядом с ним, на соседнем стуле, сидела девушка.

Они сидели не напротив друг друга, как коллеги или случайные знакомые. Они сидели рядом, почти вплотную - стулья были сдвинуты так, что подлокотники соприкасались. Его левая рука лежала на спинке ее стула, почти касаясь ее спины, - жест собственника, жест защитника, жест человека, который имеет право. Пальцы в тонкой черной коже едва заметно поглаживали дерево спинки - вверх-вниз, вверх-вниз. Медленно. Рассеянно. Как гладят кошку, когда думают о чем-то своем.

В правой руке он держал книгу. Читал. Переворачивал страницы всё теми же пальцами в перчатках. Иногда он отрывался от чтения, чтобы посмотреть на нее - не на рисунок, а на нее саму, на то, как она хмурит брови, как закусывает губу, как поправляет прядь осветленных волос за ухо. И в этом взгляде было что-то такое... привычное. Домашнее. Как будто он смотрел на нее тысячу раз и надеялся посмотреть еще столько же.

Она рисовала. Не замечала его взгляда. Или делала вид, что не замечает. Ее пальцы, испачканные графитом, двигались по бумаге - быстро, уверенно. Иногда она останавливалась, отстранялась, щурилась. И тогда он тоже останавливался - я заметил это краем глаза. Он переставал гладить спинку стула. Он ждал. Ждал, пока она снова начнет рисовать. И когда она начинала - его пальцы тоже возобновляли свое движение. Как будто они были синхронизированы. Как будто он дышал в такт ее карандашу.

Первое, что я заметил - ее рост. Она была очень низкой. Едва ли доставала Себастьяну до плеча, даже сидя. Хрупкая, с тонкими запястьями, которые торчали из рукавов свитера крупной вязки. Свитер был горчичного цвета - теплый, уютный, совершенно не библиотечный. Рядом с его серым пиджаком и жилетом она выглядела как солнечный зайчик, случайно запрыгнувший в читальный зал.

Волосы светлые, почти белые сверху, но у корней темнели. Контраст. Светлое на темном.

Она не смотрела на меня. Она рисовала.

Когда я подошел ближе, Себастьян поднял голову. Его рука не убралась со спинки ее стула. Наоборот - он чуть подвинул ладонь, теперь она касалась ее спины. Легко. Между лопатками. Она не дернулась, не обернулась. Как будто это было нормально. Как будто его рука на ее спине была такой же частью ее тела, как собственные пальцы с карандашом.

- А вот и вы, - сказал Себастьян. - Я думал, вы придете раньше.

- Я не знал, что приду.

- Никто никогда не знает. В этом вся прелесть.

Он повернулся к девушке. Рука осталась на месте.

- Позвольте представить. Это Лисса. Моя муза. Мое наказание. И, по совместительству, единственный человек, который не смеется над моими шутками.

- Потому что они несмешные, - сказала Лисса, не поднимая глаз от блокнота. Голос тихий. Как шелест страницы.

- Они великолепны. Просто у тебя нет чувства юмора.

- У меня есть чувство прекрасного. Это другое.

Она наконец подняла глаза. Серые. С зеленым отливом. Посмотрела на меня. Потом - на Себастьяна. Потом - на его руку на своей спине. Не с недовольством. Скорее с мягким укором - как смотрят на кота, который снова забрался на стол.

- Ты ее уберешь? - спросила она.

- Нет, - сказал он.

- Почему?

- Потому что ты теплая. А в библиотеке холодно.

- В библиотеке не холодно.

- Мне холодно. У меня плохое кровообращение. Врачи говорят - надо греться о тех, кто рядом.

- Врачи такого не говорят.

- Мои говорят.

Он улыбнулся. Она закатила глаза. Но не отодвинулась. И его рука осталась на месте.

Я стоял и смотрел на них. На эту маленькую сцену. На этот тихий театр для одного зрителя. И чувствовал что-то странное. Зависть? Нет. Скорее - тоску по чему-то, чего у меня никогда не было. По человеку, на чью спину можно положить руку и не убрать. По человеку, который не спрашивает «ты ее уберешь?», потому что знает ответ.

- Ты новый, - сказала Лисса, возвращаясь к рисунку.

- Я здесь был пару дней назад.

- Я знаю. Себ рассказал. Ты тот, кто не спит. Тот, кто считает. Тот, у кого в квартире живет тишина.

- Тишина? - переспросил я.

- Ну да. - Она пожала плечами. Себастьян чуть сместил ладонь, подстроился под ее движение. - Тишина. Она у тебя особенная. Громкая. Как будто в ней кто-то стоит и смотрит. Себ говорит, у тебя там целый хор из одного человека.

Я посмотрел на Себастьяна.

- Я не говорил «хор», - сказал он, поправляя очки свободной рукой. - Я говорил «эхо». Но Лисса любит преувеличивать. Она художница.

- А художники врут? - спросил я.

- Художники не врут. Они показывают правду под другим углом. - Она перевернула страницу блокнота. - Иногда угол такой острый, что можно порезаться.

Я заглянул в блокнот. Она рисовала лицо. Вытянутое. С острым подбородком. Со светлыми глазами. Со шрамами в уголках губ.

- Кто это? - спросил я.

- Не знаю. Просто лицо. Оно мне приснилось. Или нет. Может, я его где-то видела. Может, в зеркале.

Я смотрел на рисунок. Это был Кларк. Без сомнения. Но она рисовала его так, будто никогда не видела.

- Ты его знаешь? - спросил я.

- Кого?

- Этого человека. На рисунке.

Она наклонила голову. Посмотрела на рисунок. Потом на меня. Потом - на Себастьяна. Что-то мелькнуло между ними. Какой-то взгляд. Быстрый. Почти незаметный.

- Нет, - сказала она. - А ты?

- Я... - Я запнулся. - Нет. Тоже нет.

- Странно. У тебя было такое лицо, как будто вы знакомы.

- У меня просто плохо со сном. Мне многое кажется.

Она кивнула. Медленно. Ее карандаш снова коснулся бумаги. Себастьян перевернул страницу книги. Его большой палец на ее спине сделал круг - маленький, успокаивающий.

- Плохой сон - это тоже правда под острым углом, - сказала она. - Можно порезаться.

Себастьян снял очки. Протер их за линзы. Надел. Снова положил руку ей на спину - как будто без этого жеста он не мог существовать. Как будто она была его якорем.

- Не пугай гостя, - сказал он Лиссе. - Он только пришел. Он еще не привык к твоим метафорам.

- А к твоим шуткам он привык?

- Почти. Одну он почти оценил.

- Про суицидников?

- Про синие ручки.

- Это была самая слабая.

- Зато самая добрая.

Она фыркнула. Он улыбнулся - той самой улыбкой, которая не касается глаз, но греет воздух вокруг. Его рука скользнула выше, к ее плечу. Она не отодвинулась. Наоборот - чуть качнулась в его сторону. Совсем незаметно. На сантиметр.

- Вы давно знакомы? - спросил я.

- Давно, - сказал Себастьян.

- Не очень, - сказала Лисса одновременно с ним.

Они переглянулись. Снова этот взгляд. Быстрый. Как искра.

- Давно, - повторила Лисса. - Просто я не помню, когда мы познакомились. У меня плохая память на даты.

- А у меня - на лица, - добавил Себастьян. - Но ее лицо я запомнил. Его трудно забыть.

- Потому что оно красивое?

- Нет. Потому что оно всё время рядом. Даже когда я закрываю глаза.

Она на мгновение перестала рисовать. Положила карандаш. Накрыла его руку своей - маленькой, испачканной графитом. Всего на секунду. Потом убрала и снова взялась за карандаш. Но этого было достаточно.

- Мы еще увидимся? - спросил я.

- Если захотите, - сказал Себастьян.

- Обязательно, - сказала Лисса, не поднимая глаз.

Я встал и пошел к выходу. У двери обернулся. Они сидели так же - он с рукой на ее спине, она с карандашом в пальцах. Его голова была наклонена к ней. Ее плечо касалось его плеча. Две фигуры - высокая и низкая. Пиджак и свитер. Перчатки и графит.

Я не слышал, что он говорил. Но видел, как она улыбнулась - впервые за всё время. И что-то в этой улыбке было такое, от чего мне стало не по себе. Как будто я увидел то, чего не должен был видеть. Как будто я заглянул в чужой дом через незашторенное окно.

Я вышел. Дождь кончился. На асфальте блестели лужи. В одной из них отражалось небо - серое, низкое. И на секунду мне показалось, что в отражении я вижу не себя, а их. Себастьяна и Лиссу. Они стояли на облаке и смотрели на меня сверху.

- Он нас еще не узнал, - сказал Себастьян в моей голове.

- Узнает, - ответила Лисса. - Когда будет готов.

И лужа пошла рябью от упавшей капли.