глава 10.

Трещина в потолке выросла.

Я не знаю, когда именно. Может, сегодня ночью. Может, неделю назад, а я заметил только сейчас. Но она точно длиннее. Раньше она доходила до середины потолка. Теперь — почти до стены.

Я стою посреди комнаты, задрав голову, и смотрю на нее. Волга вышла из берегов. Она течет через всю мою квартиру — невидимая, молчаливая, неумолимая.

Я беру стул. Тот самый, единственный. Ставлю его под трещиной. Забираюсь. Пальцы дотрагиваются до бетона. Шершавый. Холодный. Трещина глубже, чем кажется снизу. В нее можно просунуть лезвие ножа. Или уголок листа бумаги. Я беру со стола старый чек из аптеки и пытаюсь просунуть его в щель. Бумага входит на полсантиметра и упирается во что-то твердое.

Там что-то есть.

Я не знаю, что именно. Может, арматура. Может, старая проводка. Может, просто комок застывшего раствора. Но мой мозг уже рисует другое. Мой мозг говорит: там, в потолке, что-то спрятано. То, что я сам туда положил. То, о чем я забыл. То, что не дает мне спать уже двадцать пять — или двадцать шесть? — дней.

Я слезаю со стула. Сажусь на пол. Задираю голову. Волга надо мной. Теперь я вижу: это не река. Это улыбка. Такая же, как у Кларка. Широкая. Растянутая. Застывшая в бетоне.

Я смотрю на нее и думаю о том, что сказал Кларк. «Когда будет пятьдесят, ты примешь решение». До пятидесяти еще пять таблеток. Пять вторников. Пять разговоров с психотерапевтом, который носит галстуки в горох.

Я думаю о том, что если Волга доползет до стены, я что-то сделаю. Что-то, после чего уже нельзя будет притвориться, что всё в порядке.

Я думаю о том, что, может быть, трещина — это не дефект дома. Может быть, это шов. Может быть, весь мир держится на таких трещинах. И если расшатать их — всё рухнет.

Я думаю о том, что где-то далеко, в детстве, мать стояла у моей двери и не вошла. Она тоже смотрела на трещину. На свою Волгу. И ничего не сделала.

Я не буду как она.

Я встаю. Беру телефон. Фотографирую трещину. Зачем — не знаю. Чтобы помнить. Чтобы доказать. Чтобы однажды показать кому-то и сказать: «Видишь? Она была настоящей».

На часах — три ночи. За окном — тишина. Я ложусь на пол. Прямо под Волгой. Если она решит обрушиться — пусть. По крайней мере, это будет что-то настоящее.

Я закрываю глаза. Не чтобы уснуть. Просто чтобы не видеть потолок.

И в этой темноте я снова чувствую его. Он стоит в углу. У зеркала. И улыбается.

— Скоро, — говорит он. — Скоро, и ты улыбнешься вместе со мной.