глава 7.

Он пришел, когда я лежал на полу. Я не спал — разумеется. Просто лежал и смотрел в потолок. Думал о трещине. Думал о том, что, если приложить ухо к потолку, можно услышать, как расходятся бетонные плиты. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Год за годом.

— Ты похож на покойника, — сказал он.

Я повернул голову. Он сидел на краю кровати. Босые ноги не касались пола. Белая рубашка светилась в темноте. Лицо — бледное пятно.

— Я не сплю, — сказал я. — Покойники хотя бы отдыхают.

— У тебя есть чувство юмора. Я не замечал.

— Я прятал его. Как и всё остальное.

Он кивнул. Как будто понял. Как будто знал, что я прячу, где и почему.

— Расскажи мне, — сказал он. — Когда это началось.

— Что именно?

— Бессонница. Ты сказал, двадцать пять дней. Но это неправда. Ты не спал задолго до этого. Может, месяц. Может, год. Может, всю жизнь. Когда ты в последний раз спал по-настоящему? Так, чтобы проснуться и не помнить, кто ты, где ты, и почему мир кажется новым?

Я закрыл глаза. Под веками плыли красные круги. Остаточное изображение лампы. Или что-то еще.

— В детстве, — сказал я. — Мне было семь.

— Что случилось в семь?

Я не ответил. Я не мог. Там, в семи годах, было что-то, что я закопал глубоко. Под фундамент. Под бетонную плиту. Под Волгу.

— Ты не обязан говорить сейчас, — сказал он. — Я подожду. У меня много времени. У меня всё время мира.

— Потому что ты не существуешь?

Он улыбнулся. Шрамы в уголках губ натянулись.

— А ты?

Я сел. Спина затекла. Пол холодный. Кларк смотрел на меня сверху вниз — хотя я сидел, а он нет. Он всегда смотрел сверху, даже когда был ниже.

— Зачем ты здесь? — спросил я. — Не сегодня. Вообще. Зачем ты ко мне пришел?

— Я уже говорил. Ты звал.

— Я не звал. Я просто хотел, чтобы что-то случилось.

— Это и есть зов. Ты хотел, чтобы что-то случилось. Ты хотел, чтобы кто-то пришел. Ты хотел, чтобы кто-то сказал тебе правду. Потому что все вокруг врут. Твой психотерапевт врет, что таблетки помогут. Твои коллеги врут, что они счастливы. Ты сам врешь себе, что так и должно быть. Что жизнь — это офис, метро, сэндвич с резиновой курицей и вежливая улыбка. Но ты знаешь, что это не так. Где-то глубоко — знаешь.

Он встал. Подошел к окну. Посмотрел на улицу. Фонари уже не горели. Только серое предрассветное небо.

— Когда я был маленьким, — сказал он, не оборачиваясь, — я думал, что мир — это большая игра. Что где-то есть правила. Что если быть хорошим, то будет хорошо. Что если стараться, то получится. Что если любить, то тебя полюбят в ответ. А потом я вырос и понял: правил нет. Никто не следит за тобой. Никто не ведет счет. Ты можешь быть хорошим — и всё равно сдохнуть под забором. Ты можешь быть плохим — и прожить сто лет в довольстве. Справедливости не существует. Смысла не существует. Есть только то, что ты делаешь. И то, чего не делаешь.

Он повернулся. Его серые глаза блестели в полумраке.

— Ты ничего не делаешь. Ты считаешь таблетки. Ты смотришь на трещину. Ты ждешь. Ты ждешь уже тридцать два года. И я пришел спросить: чего именно ты ждешь?

Я молчал. За окном начинался дождь. Капли били по жестяному подоконнику. Я считал их. Десять. Двадцать. Тридцать.

— Я жду, пока это закончится, — сказал я наконец.

— Что «это»?

— Всё.

Он покачал головой. Медленно. Как будто я его разочаровал.

— Оно не закончится. Оно будет длиться, пока ты не закончишь его сам. Или пока оно не закончит тебя.

Он подошел к двери. Я думал, он исчезнет, как в прошлый раз. Но он остановился у порога и обернулся.

— Ты считаешь таблетки, — сказал он. — Сорок пять штук. Когда будет пятьдесят, ты примешь решение. Я знаю. Я вижу это в твоих глазах.

— Какое решение?

— Ты знаешь.

И он вышел. Дверь не открывалась. Но его не стало.

Я сидел на полу и смотрел на дверь. Дождь за окном усилился. Капли считали сами себя. Я сбился со счета.

Пятьдесят таблеток. Еще пять рецептов. Еще пять вторников. А потом — решение.

Я посмотрел на банку. Стекло блестело в сером утреннем свете. Сорок пять.

Осталось пять.