глава 9.

На этот раз он не разговаривал. Он просто был.

Я вернулся с работы. Вторник? Среда? Я перестал следить за днями. Они слиплись в один бесконечный серый ком, который катился в сторону выходных, а выходные ничем не отличались от будней.

В квартире пахло землей. Сильно. Как будто кто-то рассыпал цветочный горшок и не убрал. Я включил свет. На кухне всё было по-прежнему. Кроме банки.

Банка стояла не на подоконнике. Она стояла на столе. И таблетки в ней были выложены иначе. Не горкой — а ровным кругом. Одна к одной. Как циферблат. Сорок пять часов без стрелок.

— Кларк, — сказал я в пустоту. — Я знаю, что ты здесь.

Он вышел из ванной. Бесшумно. Босиком. В руке — моя зубная щетка. Он вертел ее в пальцах, как будто изучал экспонат в музее.

— Ты чистишь зубы три минуты, — сказал он. — Я засекал.

— И что?

— Ты делаешь это, потому что в рекламе сказали «три минуты». Ты ни разу не спросил себя, зачем. Может, твоим зубам хватило бы двух. Может, им нужно пять. Ты не знаешь. Ты просто делаешь как сказали.

Он положил щетку на стол. Рядом с банкой. Сел на стул. Единственный стул.

— Ты злишься, — сказал он. — Я вижу.

— Я не злюсь.

— Злишься. У тебя желваки ходят. И пальцы сжаты. И дышишь ты чаще, чем минуту назад.

Я посмотрел на свои руки. Кулаки. Я не заметил, когда сжал их.

— Ты трогал мои вещи, — сказал я.

— Да. И что?

— Не трогай.

— Или что? Ударишь меня?

Я молчал. Он улыбнулся. Шрамы натянулись. В полумраке кухни они казались не белыми, а серыми. Как старая резина.

— Злость — это хорошо, — сказал он. — Злость — это почти честно. Когда ты злишься, ты не врешь. Не притворяешься. Не считаешь миллиметры улыбки. Ты просто есть. Настоящий. Живой. Горячий.

— Я не хочу быть горячим. Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

— Врешь. Если бы ты хотел покоя, ты бы выпил таблетки. Все сорок пять. И уснул. Навсегда. Но ты не пьешь их. Ты складываешь в банку. Ты копишь. Ты ждешь. Потому что покой — это смерть. А ты хочешь жить. Ты просто забыл как.

Он встал. Подошел ко мне. Близко. Слишком близко. Я чувствовал запах земли — уже не просто цветочный горшок, а сырая почва после дождя. Глубокая. Темная. Оттуда, где корни.

— Я напомню тебе, — сказал он. — Я научу. Но ты должен перестать бояться. Перестань бояться меня. Перестань бояться себя. Перестань считать всё, что видишь, и просто сделай что-нибудь. Что угодно. Разбей чашку. Ударь стену. Закричи. Сделай что-то, что нельзя отменить. Что-то, после чего ты не сможешь притвориться, что всё в порядке.

Он протянул руку и дотронулся до моего плеча. Я отшатнулся. Не потому что испугался. А потому что его пальцы были холодными. Не как лед. Как земля на глубине. Как то, что никогда не видело солнца.

— Ты существуешь, — сказал я.

— Нет, — ответил он. — Это ты начинаешь существовать.

Он ушел. На этот раз я не видел, как. Просто моргнул — и его нет. Только банка на столе. И зубная щетка. И запах земли, который не выветривался до утра.