глава 20.
На этот раз она была одна. Себастьян, по ее словам, «ушел искать рифму к слову „безнадежность" и, кажется, заблудился в словаре».
Лисса сидела на скамейке в парке. Не в библиотеке - в парке. Я наткнулся на нее случайно. Или не случайно. Она сидела под кленом с блокнотом на коленях и рисовала падающие листья. Осень еще не началась, но для нее, кажется, началась.
- Можно? - спросил я, кивая на скамейку.
- Садись. Я тебя ждала.
- Ждала?
- Ну, не тебя конкретно. Кого-то. Ты подошел. Значит, тебя. - Она пожала плечами. - Я не задаю вопросы. Я принимаю.
Она рисовала лист. Один-единственный кленовый лист на всю страницу. Но он был живой. Каждая прожилка. Каждый зубчик по краю. Как будто она не рисовала его, а проявляла - как фотографию в темной комнате.
- Ты очень красиво рисуешь, - сказал я.
- Красиво - это не главное.
- А что главное?
- Честно. - Она отложила карандаш и посмотрела на меня. - Можно нарисовать красивое дерево, и это будет ложь. Дерево не красивое. Дерево - живое. У него есть корни, которые держатся за грязь. У него есть трещины в коре. У него есть ветки, которые сломались в прошлую бурю. Если ты нарисуешь дерево без трещин - ты соврал.
- А люди?
- Люди - это деревья, которые умеют ходить. У них тоже есть корни. Трещины. Бури.
Она взяла карандаш и сделала несколько штрихов. Лист на бумаге стал еще реальнее. Как будто сейчас упадет со страницы.
- Себастьян говорит, ты считаешь, - сказала она.
- Считаю.
- Что именно?
- Таблетки. Дни. Секунды. Людей в метро с седыми висками.
- А себя ты считал?
- Что?
- Себя. Ты посчитал себя? Какой ты по счету? Первый? Последний? Единственный?
Я не ответил. Она снова сделала несколько штрихов - уже резче, быстрее.
- Я рисую, чтобы считать, - сказала она. - Каждый рисунок - это одна вещь. Одно дерево. Одно лицо. Одна трещина. Когда я заканчиваю, я могу сказать: «Этот лист - настоящий. Я его посчитала. Теперь он существует».
- А если не нарисуешь?
- Тогда он исчезнет. Как будто его никогда не было. Может, поэтому я рисую постоянно. Чтобы вещи не исчезали.
Она вырвала лист из блокнота и протянула мне. Кленовый лист.
- Держи. Это тебе. Чтобы ты не исчез.
Я взял лист. Бумага была теплой. Как в прошлый раз. Как будто она держала ее у сердца.
- Почему ты это делаешь? - спросил я.
- Что?
- Даришь мне рисунки.
Она посмотрела на меня. Серые глаза с зеленым отливом. Спокойные. Бездонные.
- Потому что ты похож на дерево после бури. Стоишь, а ветки сломаны. Но корни держат. Мне нравится это в тебе.
Она встала. Отряхнула юбку от невидимой пыли.
- Мне пора. Себ, наверное, уже нашел свою рифму и теперь сидит голодный. Он без меня не ест. Говорит, что еда без меня - это просто топливо.
- Ты его кормишь?
- Нет. Я просто сижу рядом. И еда становится вкуснее.
Она улыбнулась - уголками губ. Совсем чуть-чуть.
- Вот видишь, - сказала она. - Я тоже умею шутить. Просто мои шутки не смешные. Они теплые.
И она ушла. Маленькая фигурка в горчичном свитере уходила по аллее, и листья - настоящие, живые - падали ей под ноги. Как будто природа тоже хотела, чтобы она их посчитала.