68

68| в болезни и в здравии

В то пятничное утро Серафина Веврейн проснулась, её рвало кровью. Она пыталась скрыть чёрные вены на запястьях, которые медленно распространялись к локтям, но не могла. Том побежал за ней и, держа её за волосы, пока она стояла на коленях перед туалетом, осмотрел тёмные вены и в тот же момент принял решение. Прежде чем случится что-то хуже, Том станет её крестражем, и она сможет жить вечно рядом с ним.

После того, как она позавтракала, он велел ей снова лечь на кровать, принёс ей воды и завтрак, не в силах видеть её такой бледной и слабой. Тонкий слой пота покрывал её лоб, пока она ела завтрак, а Том, стоя перед открытым окном, ничего не делал, кроме как смотрел на неё.

Он надеялся, что летний воздух поможет ей легче дышать, но это не помогало, и волшебник всё больше отчаивался. Что ещё он мог сделать?

— Сегодня мы это сделаем, — сказал он, а она едва обратила на него внимание, — Сегодня я стану твоим крестражем.

Она вздохнула и перестала есть, наконец подняв на него взгляд: — Я не хочу.

— Не глупи, Серафина. Мы будем делать это сегодня, хочешь ты этого или нет. С каждым днем ​​тебе становится все хуже, и я больше не могу этого выносить, — она медленно снова забралась под одеяло, и Том подошел к ней, убирая одеяло. — Не укрывайся, ты горишь, — он положил руку ей на лоб, и она закрыла глаза, выглядя крайне усталой.

— Но я так устала, Том. Я не думаю, что смогу это сделать, — слабо произнесла она, и он нахмурился.

— Тебе ничего не нужно делать, Серафина. Я обо всем позабочусь, хорошо? — тихо спросил он, наблюдая, как замедляется ее дыхание.

Она попыталась обнять себя: — Так холодно, Том. Пожалуйста, — он понял, чего она хочет, и снова укрыл ее, хотя ее кожа была теплее, чем когда-либо. Он просто не мог ей отказать, особенно когда она была такой хрупкой.

Он провел пальцами по ее длинным волосам и внимательно смотрел на ее лицо, пытаясь понять, что она чувствует. Если бы он только смог понять ее чувства, возможно, он смог бы ей помочь. Впервые в жизни Том пожелал, чтобы страдал именно он. Том пожелал, чтобы именно он прикоснулся к этой проклятой диадеме.

Глядя на неё, такую ​​уставшую и больную, лежащую на кровати, Том поклялся, что ему самому хуже. Он верил, что её боль причиняет ему больше страданий, чем ей. И в тот момент он не сомневался в своих чувствах к ней. Она была для него так дорога, она была единственным, что у него было. Видеть её в таком состоянии разрывало его на части, это было действительно больно.

Прошло несколько недель с тех пор, как они вернулись из Албании, и Том не мог винить никого, кроме себя, в том, что она чувствовала. Это была его вина, и он предпочёл бы не создавать крестраж, чем видеть её в таком состоянии. Он предпочёл бы быть обычным смертным волшебником, чем видеть её такой хрупкой и больной.

Как это произошло? Как он, мальчик без чувств, которому нечего терять, вдруг захотел всё изменить ради неё? Когда он стал таким слабым и уязвимым?

— Я помню, Том, — тихо произнесла она, когда он подумал, что она снова заснула, — я помню твою боль. Я помню, через что ты прошел, чтобы создать крестраж, — она помолчала, когда он взял ее руку в свою и нежно поцеловал ее, — я не хочу сейчас переживать всю эту боль. Я не думаю, что смогу, — ее голос дрогнул при прикосновении руки, и Том заметил, как из ее глаз потекли слезы.

Как это случилось?

Он глубоко вздохнул и не отпустил её руку.
«Это было не совсем невыносимо», — солгал он.
«К тому же, боль стоила того. Она стоила того, потому что я знаю, что буду с тобой навсегда. Смерть не сможет разлучить нас, моя любовь, никто не сможет».

Она сглотнула: «Но что, если у нас не получится? Что, если что-то случится?»

Он несколько секунд рассматривал её лицо, и всё, что он увидел, был страх. — Серафина, послушай меня. Честно говоря, ты ужасно больна, и я не знаю, как тебя вылечить. Неизвестная тёмная магия берёт под контроль твоё тело, и я не хочу видеть, что будет дальше, — вздохнул он, стараясь не напугать её, но реальность была слишком ужасна, чтобы он мог молчать. — Если мы ничего не предпримем, твоя жизнь может закончиться раньше, чем я думал. Я никогда не хотел, чтобы это случилось, дорогая, ты же знаешь. И я признаю это, — он глубоко вздохнул, набравшись смелости произнести эти слова вслух. — Это всё моя вина. Я сделал это с тобой, и я никогда не прощу себя за это. Но что сделано, то сделано. И это я должен всё исправить. Я лишь прошу тебя позволить мне помочь тебе и довериться мне, — она молча посмотрела на него. — Пожалуйста.

Когда он стал таким слабым?

Когда она стала единственным, что имело значение?

Серафина несколько долгих секунд смотрела на него, затем снова закрыла глаза и вздохнула, готовая снова погрузиться в глубокий сон. — Хорошо, — просто сказала она, прежде чем он вышел из комнаты и закрыл дверь.

Том проигнорировал тот факт, что он не ел этим утром, потому что у него не было времени поесть. Поэтому он удовлетворился стаканом воды и начал строить планы на вторую половину дня.

Увидев Серафину в таком ужасном состоянии, Том понял, что должен действовать немедленно. Ожидание могло стать её погибелью, и он не мог уйти, если позволит этому злому проклятию оборвать её жизнь.
Поэтому было крайне важно, чтобы он стал её крестражем как можно скорее.

Собрав все свои книги о Тёмных искусствах, он попытался вспомнить процесс создания крестража. По правде говоря, он помнил только боль и процесс соединения своей души с предметом. Конечно, на тот момент существовали только две проблемы.

Во-первых, оба раза, когда он создавал крестраж, у него всегда был длительный период, когда он ничего не помнил. Именно поэтому ему оба раза нужна была помощь Серафины, чтобы она присматривала за ним, пока он был без сознания.

Вторая проблема заключалась в том, что он никогда не создавал крестраж сам. И он никогда не находил ничего подобного в книгах. Волшебники переносили свои души в предметы, а не в людей, потому что их жизнь была короткой и непредсказуемой. Но Том был бессмертен, и лучшим решением для Серафины было бы, чтобы он стал её опорой на всю оставшуюся жизнь.

Он знал, что это будет трудный процесс, но он не подведёт. Он не мог её подвести.

После стольких лет, проведённых вместе, стольких счастливых и несчастливых моментов, как Том мог только сейчас осознать, как много она для него значит? Она всегда была всем, что у него было, а теперь она практически умирала из-за него.

Волшебник пытался сосредоточить свое внимание на открытой книге у себя на коленях, но его мысли постоянно возвращались к больному, лежащему на кровати. Он просто хотел, чтобы все это закончилось, он просто хотел перестать переживать. Столько лет своей жизни он обладал даром безразличия, так почему же он не мог просто игнорировать сложившуюся ситуацию?

Пока он искал ответы на проблему Серафины, его внезапно прервал стук в окно. Он поднял глаза и увидел сову мистера Веврейна, черную безымянную сову. Он подошел к окну и открыл его, позволив сове просто передать ему письмо, после чего она тут же улетела.

Том нахмурился, открыв конверт и прочитав сообщение, написанное Бальтазаром Веврейном. Оказывается, Серафина накануне вечером была у него дома с Малфоем, и по совпадению пропало много ценных вещей, а его кабинет был полностью разрушен.
Он потребовал от Серафины разъяснений и попросил Тома передать сообщение.

Он не стал тратить на это больше времени, положил письмо на журнальный столик и вернулся к своим книгам. У Тома были более важные дела, поэтому у него не было времени тратить его на жалобы мистера Веврейна.

Конечно, он был недоволен тем, что Серафина ушла из квартиры, хотя он специально велел ей остаться дома, но что сделано, то сделано. Ведьма умирала в нескольких метрах от него, и было бы ужасно, если бы он отвлекся на другие дела. Он ничего не мог поделать с тем, что она сделала прошлой ночью.
Может быть, он поговорит с Малфоем после того, как закончит с крестражем, но на этом всё.

Он продолжал читать, казалось, целую вечность, пока Серафина наконец не вышла из комнаты, завернувшись в одеяло, с бледным лицом. На её лице больше не было той постоянной ухмылки, и её глаза больше не смотрели на него с вызовом.

Вместо этого она выглядела усталой, крайне усталой, как будто мысль о том, чтобы сделать ещё несколько шагов, была слишком тяжела для её хрупкого тела.

Том мгновенно поднялся с дивана и помог ей дойти до него, глядя на её босые ноги, которые, как ни странно, были покрыты чёрными венами. Это было неприятное зрелище, но он отмахнулся от него и постарался не комментировать.

Устроившись поудобнее на диване, она наконец произнесла: — Давай начнём.

Как только эти слова слетели с её губ, он быстро понял их смысл. Она говорила о его плане стать её крестражем в тот же день: — Ты готова?

— Нет, но мне семнадцать, и я не хочу умирать,— сказала она, и он слегка улыбнулся её немного саркастическому ответу.

—Отлично. Я приготовлю тебе что-нибудь поесть,

Серафина терпеливо ждала его, пока он не исчез из её поля зрения. Увидев груду книг на полу, она немного испугалась. Очевидно, Том готовился стать крестражем, а она даже не знала, что ей нужно делать. Она дважды видела, как Том создавал крестражи, и всё, что она слышала, были какие-то слова на латыни и крики боли.

Правда в том, что она знала, что не готова умирать, и тем утром проснулась в ещё более ужасном состоянии. Она проснулась с убеждением, что не проживёт ещё и дня. Болело всё: от головы до сердца, от рук до кожи, до костей. Она едва могла двигаться, и ей было больно даже дышать. Как она могла так хорошо себя чувствовать прошлой ночью, а потом проснуться с ощущением, что ее конец близок?

У неё было столько планов на будущее с Томом и его друзьями. Она должна была стать великой ведьмой с долгой жизнью впереди. Это лето должно было быть идеальным, она была далеко от родителей, жила с любовью всей своей жизни. Почему она попала в эту ловушку? Почему она поверила, что диадему так легко найти? Почему она делала всё, чтобы угодить Тому Реддлу?

И Эйвери, и Абраксас предупреждали её, что помощь Тому станет её погибелью. Но она собиралась доказать им обратное, потому что Том поможет ей выбраться из этой передряги. Хуже всего было то, что винить было некого, кроме неё самой. Она просто пыталась угодить Тому, он не заставлял её лезть на дерево и хватать неизвестный предмет, ни о чём не беспокоясь. На самом деле, если бы он был рядом, он бы ей этого не советовал.

Том вернулся в гостиную со стаканом воды в одной руке и тостом в другой: — Вот, — он протянул ей стакан и наблюдал, как она медленно пьёт. Затем он взял у нее бокал и произнес: — Как ты уже видела , этот процесс будет довольно болезненным, — начал он, садясь рядом с ней на диван и говоря как можно медленнее, стараясь не напугать ее, — Но я хочу, чтобы ты помнила, что мы должны сделать это, чтобы ты выжила.

Она кивнула головой: —Я знаю, Том. Я готова.
Мы будем делать это здесь?

—Да, в квартире уже есть заклинание тишины, так что тебе не нужно об этом беспокоиться. Поешь, пока я объясню еще кое-что,— она сделала, как он сказал, и он воспринял это как знак продолжать. — Я не хочу, чтобы ты боялась, ничего плохого не может случиться. Я не уверен, что произойдет с этим проклятием, когда у тебя появится крестраж, но у нас будет целая вечность, чтобы это выяснить.

Его слова были полны надежды, и это заставило Серафину слегка улыбнуться. Моменты, когда Том был так искренен, были крайне редки, и она дорожила ими всем сердцем. —?Спасибо тебе огромное, Том. Вся помощь, которую ты мне оказал, вероятно, больше, чем я заслуживаю.

Наконец она доела и наклонилась, чтобы поцеловать его в губы, поцелуй, который он с радостью принял. Он мягко отстранился от неё и обхватил её щёки обеими руками: — Я сделаю для тебя всё, моя любовь. Ты должна это знать.

Он ещё раз многообещающе поцеловал её и заправил прядь её длинных волос за ухо: — Знаю, Том. А теперь сыграем в твою любимую игру и ещё раз обманем смерть?

С улыбкой он ответил ей: — Игра, в которую мы будем играть вечно. Это обещание, — он взял её руку в свою и нежно поцеловал её кожу, — Я не могу обещать тебе семью и счастливый брак. Но я беру тебя, Серафина Долохов Веврайн, в качестве единственной спутницы в успехе и величии. Ты всегда будешь единственным человеком, который имеет значение, единственным человеком, которому я предан.

Она сглотнула, слёзы навернулись на глаза: — В болезни и в здравии.

— Смерть нас не разлучит.