Глава 20
Деймон
Три часа ночи. Она спит, свернувшись клубком, её голова на моей груди, рука на моём плече. Не прижимается - просто позволила себе быть здесь. Дышит ровно, глубоко. Не вздрагивает. Не плачет. Не шепчет чужих имён.
Я смотрю на неё. Могу смотреть часами. Её лицо спокойное - без морщин усталости, без застывшего страха. Она похожа на девочку с той фотографии, которую я нашёл в её деле. Выпускной. Подруги. Розовые кончики волос. Улыбка, которой сейчас нет. Но она не плачет. И это уже прогресс.
Я осторожно убираю волосы с её лица. Она не просыпается. Только прижимается ближе - во сне, не осознавая. Я чувствую тепло её тела через тонкую ткань пижамы. Она маленькая, хрупкая. Я мог бы сломать её одной рукой. Но держу так, будто она из стекла. Потому что она и есть стекло. Разбитое. Треснувшее. Но всё ещё стекло. Неправильное обращение - и порежешься.
Я жду. Терпение - моё главное оружие. Я ждал годы, чтобы взять под контроль Хьюстон. Ждал месяцы, чтобы русские согласились на встречу. Жду её. Она не знает, но я жду. И буду ждать столько, сколько понадобится. Год. Два. Десять. Пока она не проснётся однажды утром и не поймёт, что не хочет уходить.
В темноте я слышу только её дыхание и тиканье часов на стене. Иногда она шевелится - поправляет одеяло, убирает волосы, которые лезут в лицо. Один раз она что-то бормочет во сне - не разобрать, но голос спокойный, не испуганный. Это хорошо. В первую неделю она кричала. Просыпалась в холодном поту, не понимала, где находится, пыталась отбиться от меня. Сейчас просто спит.
Я провожу пальцем по её щеке. Она не просыпается. Кожа мягкая, прохладная. Под глазами всё ещё тени - она мало ест, мало пьёт, почти не выходит из комнаты. Но она уже не та, что была в первый день. Тогда она сидела на кровати, прижав колени к груди, и смотрела в одну точку. Не ела. Не пила. Не разговаривала. Я думал, что она умрёт. Не от голода - от того, что внутри неё погас последний огонь.
Но он не погас. Она здесь. Она дышит. Иногда отвечает. Иногда смотрит мне в глаза. Иногда, как сегодня, засыпает на моей груди и не вздрагивает от каждого шороха.
Я глажу её по голове. Медленно. От макушки к затылку. Она вздыхает во сне. Что-то шепчет - тихо, неразборчиво.
- Я здесь, - шепчу я. - Никуда не уйду.
Она не слышит. Но я всё равно говорю. Потому что когда-нибудь она поверит.
---
Утром её будят не часы и не я. Её будит Молли.
Я слышу топот маленьких ног по коридору - быстрый, лёгкий, весёлый. Молли никогда не ходит, она бегает. Даже когда чистит зубы, бегает вокруг ванной с зубной щёткой в руке, и нянька гоняется за ней с полотенцем.
Дверь распахивается без стука. Она никогда не стучит. Для неё двери существуют только для того, чтобы их открывать.
- Сейдж! - кричит Молли с порога.
На ней розовая пижама с единорогами, волосы растрёпаны, одна косичка торчит вверх, другая болтается сбоку. В одной руке - Зайка с оторванным ухом, в другой - расчёска, которой она, видимо, пыталась причесаться и бросила это дело на полпути.
- Тише, - говорю я. - Она спит.
- А почему она спит? - Молли забирается на кровать. Подпрыгивает. Плюхается рядом с Сейдж. - Уже утро. Солнце встало. Зайка проснулся.
- Она устала.
- Я тоже устала, - Молли садится, скрестив ноги. - Но я не сплю. Потому что я большая. А Сейдж маленькая. Маленькие много спят.
Она тычет Сейдж в плечо.
- Сейдж, просыпайся!
- Молли, - я хватаю её за руку. - Не буди.
- А почему?
- Потому что ей нужен отдых.
- А я хочу с ней играть.
- Поиграешь потом.
Молли надувает губы. Но не спорит. Она знает, что когда я говорю «потом», это значит «потом». Я не обманываю её. Никогда.
Сейдж не просыпается. Она спит глубоко - её веки не двигаются, дыхание спокойное, тело расслаблено. Впервые за шесть недель она не сжимает простыню, не прячет лицо в подушку, не вздрагивает от каждого звука. Просто лежит. Спокойная. Живая.
Молли тихонько вздыхает. Кладёт Зайку на подушку рядом с Сейдж.
- Пусть Зайка посторожит, - шепчет она. - А я пойду есть. Я голодная.
Она спрыгивает с кровати, бежит к двери, но на пороге останавливается. Поворачивается ко мне.
- Папа, - говорит она. - А почему Сейдж такая красивая?
- Потому что она красивая, - отвечаю я.
- А я красивая?
- Ты самая красивая.
- А Сейдж?
- Тоже красивая.
- А кто красивее?
- Вы разные. Обе красивые. По-своему.
Молли кивает. Довольна ответом. Убегает.
Я смотрю на Сейдж. На её лицо - спокойное, беззащитное. На кулон-медвежонка на шее - она не снимает его даже в душе. Я проверял. На Зайку, который лежит рядом, сторожит её сон.
- Ты привыкаешь, - шепчу я. - Я вижу. Ты ещё не знаешь, но привыкаешь.
Она не отвечает. Спит.
---
Она просыпается через час.
Я чувствую, как она шевелится. Открываю глаза. Она сидит на кровати, смотрит на Зайку. Берёт его в руки. Проводит пальцем по оторванному уху.
- Молли забыла, - говорит она. Голос хриплый, сонный.
- Оставила специально. Чтобы ты не боялась.
- Я не боюсь.
- Она думает иначе.
Сейдж смотрит на меня. В её глазах - усталость. Но уже не та, дикая, которая была в первую неделю. Привычная. Почти домашняя.
- Ты не спал? - спрашивает она.
- Нет.
- Почему?
- Смотрел на тебя.
- В этом нет ничего интересного.
- Есть, - я сажусь. - Ты улыбалась во сне. В первый раз.
Она смотрит на меня. Не верит.
- Не помню.
- Я запомнил.
- Это не считается.
- Считается. Ты улыбалась. Живая улыбка. Не клиентская. Настоящая.
- Я не умею улыбаться по-настоящему.
- Умеешь. Просто забыла.
Она не отворачивается. Не отодвигается. Просто сидит, смотрит на меня. В её глазах - что-то, чего я не могу назвать. Не доверие. Не надежда. Что-то другое. Тише. Глубже.
- Деймон, - говорит она.
- Что?
- Я хочу пить.
Я встаю. Иду на кухню. Беру сок. Апельсиновый - она пьёт только апельсиновый. Наливаю в стакан. Возвращаюсь. Протягиваю.
- Спасибо, - говорит она.
- Пожалуйста.
Она пьёт медленно, маленькими глотками. Я смотрю на её горло - как двигается кадык. Как капли сока стекают по подбородку. Она замечает мой взгляд, но ничего не говорит. Привыкла.
- Деймон, - она отдаёт пустой стакан.
- Что?
- Ты когда-нибудь устаёшь от меня?
- Нет.
- Я устаю от себя.
- Я не дам тебе устать.
- Ты не можешь это контролировать.
- Могу, - я сажусь рядом. - Я буду менять твоё настроение. Буду приносить подарки. Буду смешить.
- Ты не умеешь смешить.
- Научусь.
Она почти улыбается. Почти.
- Ты невыносим, - говорит она.
- Я знаю.
В комнату вбегает Молли. На этот раз на ней синее платье с блёстками - она сама его выбрала, когда мы ходили в магазин. Волосы заплетены в две ровные косички - нянька постаралась. В руках - Зайка, которого она забрала у Сейдж по пути.
- Сейдж! - кричит Молли, прыгая на кровать. - Ты проснулась!
- Проснулась, - говорит Сейдж.
- А почему ты так долго?
- Потому что я хотела спать.
- А теперь хочешь играть?
- Не знаю.
Молли забирается на кровать, плюхается между нами. Зайку кладёт на колени Сейдж.
- Зайка будет смотреть, - говорит Молли. - А мы будем прыгать.
- Я не хочу прыгать.
- А мы будем!
Молли встаёт на кровати и начинает подпрыгивать. Кровать скрипит, пружины жалуются. Сейдж смотрит на неё с усталым ужасом.
- Ты сломаешь кровать, - говорит она.
- А папа купит новую! - Молли подпрыгивает выше. - Правда, папа?
- Правда, - говорю я. - Но лучше не надо.
Молли не слушается. Она прыгает, раскинув руки, Зайка летает в воздухе, подушки разлетаются в стороны.
- Сейдж! Прыгай! - кричит она.
- Я не умею.
- А я научу!
Молли хватает Сейдж за руки, тянет вверх. Сейдж сопротивляется, но не сильно - она всегда сопротивляется не сильно. Встаёт. Смотрит на меня - как будто ждёт разрешения. Или помощи.
- Давай, - говорю я. - Я поддержу.
Сейдж прыгает. Первый раз - неуклюже, почти падает. Я подхватываю её за талию. Она смеётся - коротко, отрывисто, неожиданно для себя самой.
- Видишь? - кричит Молли. - Получается!
- Не получается, - Сейдж пытается спрятать улыбку.
- Получается! Ещё!
Сейдж прыгает снова. Держится за меня одной рукой, за Молли - другой. Зайка болтается между ними. Кровать скрипит, одеяло сползает на пол.
- Весело! - визжит Молли. - Тебе весело, Сейдж?
- Не знаю, - отвечает Сейдж, но её голос звучит иначе. Живее. Легче.
- А ты улыбнись! Улыбнись, и сразу станет весело!
Сейдж улыбается. Не клиентской улыбкой, не той фальшивой, которую я видел в клубе. Просто - уголки губ поднимаются, и всё лицо меняется. Она становится той девочкой с фотографии. Той, которая красила волосы в розовый и мечтала о море.
- Ты улыбнулась, - говорю я.
- Нет, - она прячет улыбку, но поздно.
- Улыбнулась! - кричит Молли. - Я видела! Папа видел! Зайка видел!
- Вам показалось.
Сейдж садится на кровать. Тяжело дышит, но не от усталости - от чего-то другого. Молли плюхается рядом, обнимает её за шею.
- Сейдж, - говорит Молли, прижимаясь щекой к её плечу. - Ты сегодня добрая.
- Я всегда добрая.
- Нет, - Молли мотает головой. - Ты всегда грустная. А сегодня - добрая. Смотри, ты даже улыбнулась.
- Не улыбнулась.
- Улыбнулась. Я запомнила. Я теперь буду тебя смешить каждый день, чтобы ты улыбалась.
Сейдж смотрит на Молли. В её глазах - что-то мягкое. Почти тёплое.
- Хорошо, - говорит она. - Смеши.
Молли сияет. Садится на колени, берёт зайца.
- Зайка, ты слышал? - говорит она, поднося игрушку к уху. - Сейдж разрешила смешить. Теперь мы будем каждый день прыгать и смеяться.
Зайка, разумеется, ничего не отвечает. Молли кивает, как будто услышала что-то важное.
- Зайка говорит, что это хорошая идея. Зайка говорит, что Сейдж станет весёлой, если мы будем стараться.
Сейдж смотрит на меня. Я смотрю на неё. В её глазах - не злость, не раздражение. Просто - усталость, смешанная с чем-то ещё. Привычкой. Или началом чего-то.
- Деймон, - говорит она.
- Что?
- Твоя дочь - копия тебя.
- Упрямая?
- Слишком.
- Это плохо?
- Нет, - она почти улыбается. - Просто тяжело.
- Ты справишься.
- Я не должна справляться. Я не её мать.
- Ты та, кто здесь. Этого достаточно.
Она не отвечает. Отворачивается. Смотрит в окно. За стеклом - утро, солнце, небо. Хьюстон просыпается.
- Деймон, - говорит она.
- Что?
- Ты отпустишь меня когда-нибудь?
Я смотрю на неё. На её профиль, на шрамы на шее, на кулон-медвежонка.
- Нет, - говорю я.
- Никогда?
- Никогда.
Она вздыхает. Не тяжело - устало. Кладёт голову на подушку.
- Тогда я останусь здесь. Потому что у меня нет выбора.
- У тебя есть выбор, - я беру её руку. - Ты можешь не есть. Не пить. Не разговаривать. Ты можешь умереть. Но ты не умираешь. Ты здесь. Это твой выбор.
Она смотрит на наши руки. Моя - большая, в татуировках, сжимает её маленькую, бледную, с синими венами.
- Может быть, - говорит она. - Я сама не знаю.
- Я знаю, - я поднимаю её руку, целую пальцы. Один за другим. Медленно. - Ты здесь, потому что хочешь быть здесь.
- Не хочу.
- Хочешь, - я смотрю ей в глаза. - Ты просто боишься признаться.
- Я не боюсь.
- Боишься, - я целую последний палец. - Но это пройдёт.
Она не вырывает руку. Не отворачивается. Просто смотрит.
- Ты самоуверенный, - говорит она.
- Я прав, - отвечаю я.
Молли забирается к Сейдж на колени. Кладёт голову на грудь. Зайку суёт под мышку.
- Сейдж, - говорит она сонно.
- Что?
- Ты пахнешь папой.
- Потому что я сплю в его постели.
- А почему ты спишь в его постели?
- Потому что он так хочет.
- А ты?
- Мне всё равно.
- Врёшь, - Молли закрывает глаза. - Если бы тебе было всё равно, ты бы спала на полу. А ты спишь с папой. Значит, тебе не всё равно.
Сейдж смотрит на меня. В её глазах - растерянность. Она не знает, что ответить.
- Молли, - говорю я. - Иди умывайся. Завтрак скоро.
- Не хочу, - сонно отвечает она.
- Хочешь.
- Не хочу.
- Молли.
- Ладно, - она сползает с кровати, берёт Зайку. - Я пойду. Но Зайка останется. Чтобы Сейдж не грустила.
Она кладёт Зайку на подушку рядом с Сейдж. Уходит, шлёпая босыми ногами по паркету.
Мы остаёмся вдвоём.
- Она похожа на тебя, - говорит Сейдж.
- Упрямая.
- И добрая, - она берёт Зайку. - Слишком добрая для этого дома.
- Этот дом станет добрым, - говорю я. - Ради неё.
- И ради меня?
- И ради тебя.
Она смотрит на меня. Долго. Потом отводит взгляд.
- Деймон, - говорит она.
- Что?
- Спасибо.
- За что?
- За завтрак. За сок. За то, что не трогаешь.
- Не за что.
- Зайка, - она поднимает игрушку. - Ты слышал? Я сказала «спасибо». В первый раз.
Зайка молчит. Она улыбается. Снова. Настоящей улыбкой. Не клиентской. Живой.
Я смотрю на неё и чувствую, как что-то сжимается у меня в груди. Больно. Хорошо больно. Как будто сердце оттаивает после многих лет в морозилке.
- Ты улыбнулась, - говорю я.
- Знаю, - она не прячет улыбку. - Я разрешила себе.
- Почему?
- Потому что Молли права. Если тебе всё равно, ты спишь на полу. А я сплю с тобой.
Она кладёт Зайку на тумбочку. Ложится на подушку. Закрывает глаза.
- Деймон, - шепчет она.
- Да?
- Обними меня.
Я обнимаю. Прижимаю к себе. Она не напрягается. Не отталкивает. Просто лежит в моих руках, как будто здесь ей место.
- Я не люблю тебя, - говорит она.
- Знаю.
- И не полюблю.
- Посмотрим.
- Я серьёзно.
- Я тоже.
Она замолкает. Я молчу. Только часы тикают на стене. Считают время.
- Деймон, - шепчет она.
- Что?
- Если ты когда-нибудь сделаешь мне больно, я убью тебя.
- Не сделаю.
- Обещаешь?
- Обещаю.
Она засыпает. В моих руках. В моей постели. В моей жизни.
Я смотрю на неё. На её спокойное лицо. На шрамы. На кулон-медвежонка. На Зайку, который лежит на тумбочке и сторожит наш сон.
Она моя. Единственное, что имеет значение. Всё остальное - мусор. Я не знал этого, пока не увидел её на сцене. Голую. В ошейнике. С пустыми глазами, в которых ещё теплилась жизнь.
Я знаю теперь. Знаю, зачем просыпаюсь по утрам. Знаю, ради кого готов сжечь этот город. Знаю, кого буду любить до последнего вздоха.
Она не верит. Думает, это одержимость. Может быть. Но какая разница?
Она рядом. Дышит. Живёт.
Этого достаточно.
Пока.