Глава 5

Сейдж

Ленни появляется через три недели после моего первого клиента.

Три недели. Двадцать одна ночь. Я не считала мужчин. Я считала только плитки на потолке. Семнадцать. Три треснутые. Одна в крови.

Теперь у меня есть соседка по клетке.

Рико приводит её ночью. Я слышу шаги в коридоре, потом лязг решётки. В темноте я вижу силуэт - маленький, худой, с огромными глазами. Её толкают внутрь, и она падает на бетонный пол рядом со мной. Не встаёт. Просто лежит.

Решётка закрывается. Шаги уходят.

Я смотрю на неё. Она не двигается. Я думаю, она без сознания. Или мёртвая. Здесь часто приносят мёртвых? Я не знаю. Я здесь всего три недели. Я ещё ничего не знаю.

- Эй, - шепчу я.

Она не отвечает.

- Эй, ты живая?

Тишина. Потом я слышу дыхание. Слабое. Прерывистое. Живая.

Я не знаю, что делать. Я здесь новенькая. Я сама ещё не научилась выживать.

Я ложусь обратно на свой матрас. Смотрю в потолок клетки. Здесь нет плиток. Только решётка. И темнота за ней.

Она начинает плакать через час. Тихо. Почти беззвучно. Только плечи вздрагивают, и воздух выходит из лёгких с каким-то свистом. Я слышу этот звук и чувствую, как у меня сжимается горло.

Я не хочу её жалеть. Жалость - это роскошь, которую я не могу себе позволить. Но я помню, как сама плакала в первую ночь. Помню, как хотела, чтобы кто-нибудь просто сел рядом.

Я перекатываюсь на бок. Протягиваю руку. Кладу её на плечо девочке.

Она вздрагивает. Дёргается, как от удара. Отползает к стене. Смотрит на меня с ужасом - как будто я сейчас ударю её или сделаю что-то хуже.

- Тихо, - говорю я. - Я не сделаю тебе больно.

Она смотрит. Её глаза блестят в темноте. Она не понимает. Не понимает слов. Не понимает, что я не враг. Она видит только ещё одну опасность.

Я убираю руку. Отползаю на свой матрас.

- Ладно, - шепчу я. - Прости.

Она всё равно плачет. Всю ночь. Я не сплю. Я слушаю её плач и вспоминаю, как плакала сама. Как мама обнимала меня, когда я упала с велосипеда в шесть лет. Как она целовала мои коленки и говорила: «Ничего, Сейдж, всё заживёт».

Ничего не заживает. Я ошибалась.

---

Утром я вижу её лицо.

Ей лет шестнадцать. Или двенадцать. Я не могу понять. Она слишком худая, слишком маленькая. Волосы спутанные, тёмные, падают на лицо. На губе - шрам. Старый, белый, как будто её резали ножом. Или упала. Вряд ли упала.

Она сидит в углу, обхватив колени руками. Смотрит в одну точку. Не на меня. На решётку. На охранника, который идёт по коридору. На всё сразу и ни на что.

Я пытаюсь заговорить с ней.

- Как тебя зовут?

Она молчит.

- Ты говоришь по-английски?

Молчание.

- ¿Hablas español?

Она смотрит на меня. На секунду. Потом отводит взгляд.

Может, она не говорит ни на чём. Может, она немая. Может, просто не хочет.

Я не настаиваю. У меня нет сил на разговоры.

---

Через два дня я вижу, как её ведут в комнату.

Она идёт по коридору, сгорбившись, смотрит в пол. Рядом охранник. Он подталкивает её в спину, когда она замедляется.

- Быстрее, - говорит он.

Она входит в комнату. Дверь закрывается.

Я стою в своей клетке и смотрю. Я не могу ничего сделать. Я не могу даже выйти. Решётка закрыта. Моя рука сломается, если я дотронусь до неё? Я не знаю. Но я не хочу проверять.

Час спустя её выводят обратно. Она почти не идёт - её тащат. Ноги волочатся по бетону. Лицо мокрое от слёз. На щеке - красная пощёчина.

Охранник бросает её в клетку. Она падает на пол. Не встаёт.

Я смотрю на неё.

- Эй, - шепчу я.

Она не отвечает.

Я подползаю к ней. Кладу руку на её спину. Она вздрагивает, но не отползает. Может, у неё нет сил.

- Всё хорошо, - говорю я. - Ты жива. Ты жива, и это главное.

Я не знаю, правда ли это. Может, быть живой - не главное. Может, быть мёртвой лучше. Я не решила ещё.

Но я говорю ей. Потому что ей нужно это слышать. Так же, как мне нужно было слышать.

---

Через неделю она начинает говорить.

Я учу её английским словам. Показываю на бутылку воды, которая стоит в углу клетки.

- Вода, - говорю я. - Вода.

Она смотрит.

- Вода, - повторяю я. - Повтори.

Она открывает рот. Закрывает.

- Во... - шепчет она.

- Да. Вода.

- Вода.

Её голос тихий. Хриплый. Как будто она не пользовалась им很久.

Я улыбаюсь. Впервые за долгое время. Не знаю зачем. Может, потому что она сделала усилие. Может, потому что я чувствую себя нужной.

- Еда, - показываю на пустую тарелку. - Еда.

- Еда.

- Туалет. - Показываю на дверь в конце коридора.

- Туалет.

- Больно. - Показываю на её шрам. Потом на свою руку.

Она смотрит на мою руку. Потом на свою.

- Больно, - говорит она. И кивает.

Это слово она запоминает быстрее всего. Потому что боль - универсальный язык. Он не требует перевода.

---

Её зовут Ленни. Она рассказывает мне жестами. Показывает на себя, потом рисует пальцем в воздухе букву L. Я не знаю, откуда она знает английские буквы. Может, училась в школе до того, как её украли.

Она из Гватемалы. Я понимаю это по её акценту, когда она пытается говорить по-испански. Она говорит, что её забрали с улицы, когда она шла домой из магазина.

- Мать, - говорит она по-английски. Тычет пальцем в себя, потом в небо. - Нет.

Я понимаю.

У меня есть мама. У неё нет.

Я не знаю, что хуже - знать, что тебя ищут и не могут найти, или знать, что тебя некому искать.

Я не спрашиваю.

---

Мы спим в одной клетке. На двух матрасах, которые стоят рядом. Ночью я слышу, как Ленни плачет. Тихо. Чтобы никто не услышал. Она зажимает рот рукой, и всхлипы вырываются через пальцы.

В первую ночь, когда она заплакала, я не знала, что делать. Во вторую - я протянула руку. В третью - она сама взяла меня за руку.

Теперь мы спим, держась за пальцы. Как сёстры. Как маленькие девочки, которые боятся темноты.

Я не боюсь темноты. Темнота - моя подруга. В темноте меня никто не трогает.

Но я держу её за руку. Потому что она боится. И потому что мне нужно чувствовать, что рядом кто-то есть. Тёплый. Живой.

---

Она учит меня молчать.

Не словами - жестами. Показывает, как замирать, когда слышишь шаги. Как смотреть в пол, чтобы не встретиться глазами с охранником. Как дышать тихо, чтобы не привлекать внимание.

- Ты научилась этому в Гватемале? - спрашиваю я.

Она качает головой. Показывает на клетку. Потом на себя.

- Здесь, - говорит она. - Я научилась здесь.

Я киваю.

Здесь мы все учимся. Некоторые быстрее. Некоторые медленнее. Те, кто учится медленно, умирают. Я видела. Одну девочку увели и она не вернулась. Другую забрал клиент и не принёс обратно.

Я не хочу умирать.

Я хочу выжить.

Ленни помогает мне.

---

Однажды ночью, между клиентами, мы сидим в клетке. Ленни смотрит на меня. Её глаза огромные, чёрные. В них отражается тусклый свет из коридора.

- Ты сильная, - говорит она.

Я смеюсь. Звук выходит хриплым, чужим.

- Нет, - говорю я. - Я не сильная.

- Сильная, - повторяет она. - Ты жива.

- Ты тоже жива.

- Я жива, - кивает она. - Потому что ты.

Я не понимаю.

- Потому что ты здесь, - объясняет она. - Рядом. Я не одна.

У меня сжимается горло.

- Ты не одна, - говорю я. - Я здесь.

- Ангел, - шепчет Ленни. - Ты мой ангел.

Я не знаю, что ответить. Я не ангел. Я просто девочка, которую продали. Такая же, как она.

Но я киваю. Потому что ей нужно верить.

---

Мы работаем в разные смены. Но в те редкие часы, когда обе в клетке, мы говорим. Я учу её английским словам. Она учит меня испанским.

Ленни говорит, что в Гватемале есть горы. Огромные. Зелёные. Она показывала мне на пальцах, как они выглядят. Горы. Дома. Реки.

- Я хочу туда вернуться, - говорит она. - Когда-нибудь.

Я не говорю ей, что это никогда не случится.

Я не такая жестокая.

---

Мужчина с инициалами приходит через две недели после того, как Ленни начала спать на соседнем матрасе.

Я не знаю его имени. Не знаю, откуда он. Я знаю только, что он платит Рико много денег. Роза сказала, что у него особые запросы.

- Не в первый раз, - сказала она. - Он любит делать татуировки. Или вырезать.

- Что вырезать? - спросила я.

Она не ответила.

---

Он входит в комнату поздно ночью. На вид - обычный. Костюм. Часы. Дорогой парфюм. У него седые волосы и голубые глаза. Он мог бы быть чьим-то дедушкой.

- Ложись, - говорит он.

Я ложусь. Я уже знаю, что будет. Роза предупредила.

- Не двигайся, - говорит он. - Если дёрнешься, будет некрасиво.

Я не двигаюсь.

Он садится рядом. Достаёт из кармана инструмент. Маленький. Острый. Похож на лезвие, но с ручкой.

- Что это? - шепчу я.

- Скальпель, - отвечает он. - Медицинский. Стерильный. Я не хочу, чтобы ты занесла инфекцию.

Он заботливый. Как врач. Это пугает больше, чем если бы он был грубым.

- Повернись на живот, - командует он.

Я поворачиваюсь. Утыкаюсь лицом в простыню. Смотрю на плитки на потолке. Они перевёрнутые. Семнадцать. Три треснутые.

Первый разрез.

Острый. Тонкий. Я чувствую, как кожа расходится под скальпелем. Не больно. Сначала просто холодно. Потом - жжение. Потом - боль. Такая острая, что я вцепляюсь в простыню.

- Терпи, - говорит он. - Я почти закончил с первой буквой.

«С». Он режет «С». Я чувствую каждую линию. Каждый изгиб.

Он вытирает кровь салфеткой. Я слышу, как она впитывает влагу.

- Хорошо, - бормочет он. - Кровь идёт несильно.

Вторая буква. «Т».

Он делает точку между ними. Я чувствую, как скальпель углубляется в кожу. Вжимаю лицо в простыню, чтобы не закричать.

- Почти готово, - говорит он.

Он заканчивает. Любуется своей работой. Проводит пальцем по свежим ранам. Я шиплю от боли.

- Не дёргайся.

Он мажет чем-то спиртовым. Жжёт так, что у меня темнеет в глазах. Я вцепляюсь в простыню так сильно, что слышу, как трещит ткань.

- Красиво, - говорит он. - Теперь ты моё произведение искусства.

Он фотографирует мою спину. На телефон. Убирает скальпель.

Потом он входит в меня. Быстро. Будто между делом. Я смотрю в потолок. Семнадцать. Три.

Он кончает. Поднимается. Застёгивает штаны.

- Передай Рико, что я доволен, - говорит он. - В следующий раз сделаем что-нибудь на груди.

Он уходит.

Я лежу. Не могу пошевелиться. Спина горит. Каждый вдох отзывается болью.

Роза входит через десять минут. Смотрит на мою спину. Качает головой.

- Идиот, - бормочет она. - Идиот.

Она помогает мне сесть. Ведёт в душ. Вода попадает на раны, и я кричу. Впервые за много дней.

- Тише, - шепчет Роза. - Тише.

Она промывает раны. Жёсткой мочалкой. Я плачу. Не от боли. От всего сразу.

Потом она ведёт меня к медсестре.

---

Медсестра работает на Рико. Старая женщина с жёлтыми пальцами и равнодушными глазами. Она даже не смотрит на меня, когда я вхожу.

- Садись, - говорит она.

Я сажусь на стул. Она смотрит на мою спину.

- Глубокие, - бормочет она. - Придурок.

Достаёт иглу. Нить.

- Терпи.

Она зашивает меня без наркоза. Я чувствую, как игла входит в кожу и выходит. Снова. Снова. Снова.

Каждый стежок - как удар. Как тот, который получила Хейли в ангаре.

Я считаю.

Один. Два. Три.

Ленни говорила, что в её стране женщин зашивают без обезболивания после родов. Я думала, это страшно.

Теперь я знаю, что боль можно пережить.

Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать.

- Готово, - говорит медсестра. - Будет шрам.

Я знаю.

Она говорит, что нельзя мочить спину два дня. Нельзя поднимать руки. Нельзя спать на спине.

Я киваю.

Всё равно я сплю на боку. На спине слишком больно.

---

В клетке Ленни ждёт меня.

Она видит моё лицо. Видит, как я держусь за стену, чтобы не упасть.

- Сейдж, - шепчет она.

Она подбегает ко мне. Её глаза наполняются слезами. Она тянет руки, чтобы дотронуться до моей спины, но я отворачиваюсь.

- Не надо, - говорю я. - Не надо.

- Я хочу помочь.

- Нельзя трогать.

Она убирает руки. Смотрит на меня. На мои глаза. На мои руки, которые дрожат.

- Больно? - спрашивает она.

- Да.

- Очень?

- Да.

Она берёт меня за руку. Аккуратно. Сжимает пальцы.

- Я здесь, - говорит она. - Ты не одна.

Я сажусь на матрас. Кладу голову на колени. Ленни садится рядом.

- Спи, - говорит она. - Я посторожу.

- Ты не можешь посторожить, - говорю я. - Ты такая же, как я.

- Могу. - Она смотрит на дверь клетки. - Я буду смотреть. Если кто-то придёт, я разбужу тебя.

- А если ты уснёшь?

- Не усну.

Я не верю ей. Но мне слишком больно, чтобы спорить.

Я закрываю глаза.

Мне снятся горы. Гватемала. Ленни бежит по зелёному склону, смеётся. Я бегу за ней.

Потом я просыпаюсь. Ленни не спит. Она смотрит на решётку. Глаза красные.

- Ты не спала? - шепчу я.

- Я посторожила, - говорит она.

Я смотрю на её бледное лицо. На её опухшие веки. Она не спала всю ночь. Ради меня.

- Спасибо, - говорю я.

Она улыбается. Впервые за всё время.

- Мы сёстры, - говорит она. - Сёстры не бросают друг друга.

Я не знаю, откуда она узнала эти слова. Может, из фильмов. Может, сама придумала.

Я киваю.

- Сёстры, - повторяю я.

Это слово становится нашим секретом.