Глава 1

Сейдж.

Остин, Техас. За четыре дня до поездки.

Я просыпаюсь от того, что мне на лицо падает подушка.

— Подъём, соня! — голос Хейли врезается в барабанные перепонки. — Твоя мама впустила нас, сказала, что мы можем тебя разбудить любым способом.

Я выныриваю из-под одеяла. Хейли стоит надо мной в моей собственной футболке (снова надела без спроса), в руках вторая подушка — для контрольного удара. На пороге комнаты топчутся Мэдди и Дженна. У Мэдди в руках пакет с пончиками, у Дженны — телефон, которым она снимает мою растрёпанную физиономию.

— Вы зачем приперлись? — мычу я, пытаясь прикрыться одеялом. — У меня выходной.

— У всех выходной, — Хейли садится на мою кровать, и та жалобно скрипит. — Мы должны спланировать поездку. Осталось четыре дня.

— Четыре дня, — эхом повторяет Дженна, не отрываясь от телефона. — Ты в курсе, что мы даже не купили солнцезащитный крем?

— А я в курсе, что если мы сейчас же не съедим пончики, — Мэдди ставит пакет на тумбочку, — я умру от голода прямо здесь, на полу твоей комнаты, и поездка отменится.

Я сдаюсь. Встаю. Натягиваю старый свитер поверх пижамы. Волосы стоят дыбом, розовые кончики торчат в разные стороны, но подругам плевать. Они видели меня и в худшем состоянии — например, после той вечеринки у Дженны, когда я съела три куска пиццы и уснула лицом в тарелку.

Мы спускаемся на кухню. Мама уже ушла на работу — вторую смену подряд, она вернётся только утром. На столе записка, придавленная чашкой: «Девочки, в холодильнике сок. Сейдж, не забудь поесть нормально, а не только пончики. Люблю вас. Мама».

— Твоя мама — святая, — говорит Хейли, читая записку через моё плечо. — Моя бы написала что-нибудь вроде «не разнесите дом».

— Моя бы вообще не написала, — фыркает Дженна. — Она даже не знает, что я ушла.

Мы не комментируем. Семья Дженны — сложная тема. Её родители развелись, мать работает в другом городе, отец появляется раз в неделю и спрашивает, не нужно ли денег. Дженна научилась готовить себе сама в десять лет.

Мы садимся на кухне. Мэдди разливает сок по стаканам. Хейли открывает пончики — шоколадные, с посыпкой, два с клубничным джемом, один с кремом. Дженна наконец-то убирает телефон и берёт пончик.

— Так, — говорит она, жуя. — План. Мы выезжаем через четыре дня. Встречаемся здесь, у Сейдж. Водитель приедет в десять утра.

— Как его там? — перебивает Хейли.

— Винс, — отвечаю я. — На сайте написано — Винс, машина Мерседес Спринтер.

— Винс, — задумчиво повторяет Хейли. — Звучит как имя человека, который носит кожаную жилетку и пьёт виски по утрам.

— Ты описала моего дядю, — говорит Мэдди. — Он бухгалтер.

Мы ржём. Хейли давится пончиком и краснеет. Дженна стучит её по спине — от души, наверное, даже слишком сильно. Мэдди промокает разлитый сок салфеткой.

Я смотрю на них и чувствую, как внутри разливается тепло. Вот оно. Моя семья. Не та, которую выбирают по крови, а та, которую выбирают сердцем.

Мы знаем друг друга с первого класса. Хейли была той девочкой, которая на перемене подошла ко мне и спросила: «Хочешь дружить?» — без всяких «ты мне нравишься» и «давай сидеть за одной партой». Просто — хочешь дружить? Я сказала да. Через неделю к нам присоединилась Мэдди — её подсадили за нашу парту, потому что больше некуда было. А Дженна появилась в третьем классе, когда перевелась из другой школы и сидела одна в столовой, пока мы не подсели к ней с подносами.

С тех пор — всё. Мы не разлей вода. Мы ссорились, конечно, иногда по-крупному — один раз Хейли не разговаривала с Дженной две недели из-за того, что та поцеловала мальчика, который нравился Хейли. А ещё однажды Мэдди чуть не ушла из компании, потому что мы забыли позвать её в кино. Но мы всегда находили путь обратно. Потому что без друг друга мы — не мы.

— Четыре дня, — мечтательно говорит Мэдди. — Четыре дня, и мы на море.

— Ты всё будешь лежать на песке, — подкалывает её Хейли. — Как обычно.

— А что плохого? Песок, солнце, океан. И тишина. В отличие от некоторых, мне не нужно каждые пять минут кричать «смотри на меня, я тут такая крутая».

Хейли показывает ей язык.

— А ты? — Дженна поворачивается ко мне. — Что ты будешь делать?

Я задумываюсь.

— Я хочу попробовать снорклинг.

— Что-что?

— Снорклинг. Плавать с маской. Смотреть на рыб.

— О боже, — стонет Хейли. — Мы едем на море, а ты хочешь смотреть на рыб? Рыбы есть и в аквариуме.

— Это не то же самое, — обижаюсь я.

— Оставь её, — говорит Дженна. — Пусть смотрит на рыб. А я пойду в ночной клуб.

— Тебе пятнадцать, — напоминает Мэдди.

— В Мексике можно с пятнадцати, — парирует Дженна. — Я проверяла.

— Ты проверяла законы других стран?

— Для этого есть интернет.

Я качаю головой. Дженна всегда была самой решительной из нас. Если она что-то задумала — она это сделает. Иногда это пугает. Иногда восхищает.

Мы доедаем пончики. Хейли приносит из гостиной ноутбук, и мы снова открываем сайт SunWaveHolidays. Синее море, белый песок, улыбающиеся люди. Всё выглядит слишком красиво, чтобы быть правдой, но Дженна говорит, что она проверила — сайт настоящий, есть сертификат, есть отзывы на других платформах.

— Моя мама тоже смотрела, — добавляю я. — Она сказала, что всё выглядит нормально.

— Твоя мама — медсестра, а не детектив из отдела по борьбе с мошенничеством, — замечает Хейли.

— Но она сказала, что я могу ехать.

— Правда? — Дженна поднимает бровь. — И как ты её уговорила?

Я пожимаю плечами.

— Сказала, что это мое единственное желание в жизни.

— Драматично, — одобряет Мэдди.

— Это сработало.

Мы смотрим на фотки ещё полчаса. Выбираем, в каких отелях будем завтракать, на какой экскурсии сэкономить, а на какой — нет. Хейли хочет на лодку со стеклянным дном. Мэдди — в аквапарк. Дженна — в клуб, это мы уже поняли. А я хочу просто быть с ними.

Потому что всё остальное — не важно.

---

Три дня до поездки.

Мы встречаемся в торговом центре.

Мама дала мне сорок долларов и сказала купить солнцезащитный крем и «что-нибудь для души». Для души я купила браслет с ракушками — дешёвый, смешной, но он напоминает мне море, даже когда я дома.

Хейли притащила три купальника и заставила нас выбирать, в каком ей лучше.

— В чёрном ты похожа на вдову, — говорит Дженна.

— А в розовом — на Барби, — добавляет Мэдди.

— А в зелёном?

— В зелёном ты похожа на лягушку.

Хейли кидает в Дженну подушкой, которой у нас нет. Мы сидим в фуд-корте, едим картошку фри и пьём молочные коктейли. Вокруг — обычные люди. Мамы с колясками. Пары, которые держатся за руки. Старики, которые пьют кофе и смотрят в окно.

Я смотрю на них и думаю: никто из них не знает, что мы уезжаем. Что через три дня мы будем на море. Что это лето станет лучшим в нашей жизни.

— Сейдж, ты где? — Мэдди машет рукой перед моим лицом.

— Здесь. Просто думаю.

— О чём?

— О том, как же я хочу уехать.

Они кивают. Понимают. Не нужно объяснять.

Мы болтаем до вечера. Хейли рассказывает про мальчика, который ей нравится — его зовут Маркус, он играет в баскетбол и носит дурацкую кепку задом наперёд. Дженна говорит, что Маркус похож на тупого индюка, и Хейли кидается в неё уже настоящей подушкой — вытаскивает её из рюкзака специально для этого.

Мэдди показывает нам фотографии своего кота, который наступил на клавиатуру и отправил её начальнице сообщение с одним словом «мяу». Дженна начинает читать это сообщение голосом кота, и мы смеёмся так громко, что на нас оглядываются.

Я снимаю их на телефон. Хейли, которая давится коктейлем. Мэдди, которая закрывает лицо руками от смеха. Дженну, которая продолжает говорить голосом кота, хотя никто её уже не слушает.

Я хочу запомнить этот день. Навсегда. В мельчайших деталях.

Картошка фри. Запах попкорна из кинотеатра в соседнем крыле. Хейлины волосы, выкрашенные в карамельный цвет. Мэддин кот на экране телефона. Дженна, которая орёт «мяу» на весь фуд-корт.

Этот день — совершенный.

Я не знаю, что потом.

---

Два дня до поездки.

Мама приходит с работы рано — в шесть вечера вместо восьми. Она выглядит уставшей, но улыбается.

— Я взяла отгул, — говорит она, бросая сумку на диван. — Хочу провести время с тобой.

— Правда?

— Правда.

Мы идём в кино. Смотрим какую-то дурацкую комедию, где актёры слишком громко смеются своим шуткам. Мама хохочет в голос, хотя я уверена — она ничего не понимает. Просто ей нравится сидеть рядом со мной в тёмном зале, есть попкорн и щипать меня за бок, когда на экране кто-то целуется.

— Ты такая же, как в детстве, — говорит она после фильма, когда мы идём домой. — Помнишь, мы смотрели «Короля Льва», и ты рыдала на сцене смерти Муфасы?

— Мам, мне было шесть.

— А в прошлом году ты рыдала на «Титанике».

— Это был пересмотр. Ностальгия.

Она смеётся. Берёт меня под руку. Мы идём медленно, потому что у мамы болят ноги после смены, но она не жалуется. Она никогда не жалуется.

— Ты уже всё собрала? — спрашивает она.

— Почти. Осталось положить зарядку и книгу.

— Какую книгу?

— Не знаю ещё. Выберу завтра.

Мы молчим. Я считаю шаги. Семнадцать до угла. Ещё двадцать три до дома.

— Сейдж, — мама останавливается. — Ты будешь звонить каждый день?

— Обещаю.

— В восемь вечера.

— В восемь вечера.

— Если что-то пойдёт не так…

— Мам, я уже слышала.

— Дослушай. Если что-то пойдёт не так — не жди. Не думай, что ты справишься. Звони мне. Или в полицию. Или просто кричи. Поняла?

Я смотрю на неё. На её веснушки, на её карие глаза — такие же, как у меня. На морщинки вокруг губ — от улыбки, которой она улыбается, даже когда устала.

— Поняла, — говорю я.

Она обнимает меня. Так крепко, как будто я уезжаю на войну, а не на море.

— Я люблю тебя, мама, — шепчу я в её плечо.

— Я тебя люблю, солнышко. Больше всего на свете.

Дома мы пьём чай с печеньем. Мама рассказывает про пациентов — старушку, которая назвала её ангелом, и мужчину, который пытался сбежать из палаты, потому что хотел курить. Я рассказываю про Хейли и Маркуса, про Мэддиного кота и про Дженнин голос.

Мама слушает. Кивает. Улыбается.

Когда я ложусь спать, она заходит в мою комнату, поправляет одеяло и целует меня в лоб.

— Сладких снов, Сейдж.

— Спокойной ночи, мам.

Она уходит. Я слышу, как она включает телевизор в гостиной — на минимальную громкость. Она всегда так делает. Чтобы я не проснулась, если ей не спится.

Я закрываю глаза.

Послезавтра я увижу море.

---

День перед отъездом.

Чемодан открыт на полу. Я складываю вещи — купальники, футболки, шорты, джинсы. Кофту, которую мама заставила взять. Два свитера, хотя я знаю, что не надену их. Солнцезащитный крем. Шампунь в мини-упаковке. Зарядку. Наушники. Три книги — выбрала наугад.

Хейли приходит в три часа дня, чтобы помочь собраться. На самом деле она просто сидит на моей кровати, листает ленту в телефоне и комментирует каждую мою вещь.

— Эти шорты? Серьёзно? Они же старые.

— Удобные.

— Это платье похоже на пижаму.

— Оно и есть пижама.

— А это что?

— Маски для лица. На случай, если будет скучно вечером.

Хейли одобрительно кивает.

— Умно. Я взяла только свою косметику.

Мы вместе запихиваем всё в чемодан. Я сажусь на него сверху, чтобы застегнуть молнию. Хейли смеётся и снимает на видео, как я мучаюсь.

— Отправь мне, — говорю я. — Будет воспоминание.

— Если отправишь мне то видео, где я упала с горки на выпускном.

— Это шантаж.

— Это дружба.

Я отправляю видео. Она смеётся так громко, что снизу кричит мама: «Девочки, тише, я пытаюсь заснуть перед сменой!». Мы зажимаем рты руками и хихикаем, как пятиклассницы.

Вечером приходят все. Дженна с домашним печеньем (она научилась печь, потому что её мать никогда не готовит). Мэдди с чипсами и газировкой. Мы сидим в моей комнате и смотрим фильм ужасов — на спор, кто испугается первым.

Первым пугается Мэдди. Она вскрикивает, когда на экране появляется рука из-под кровати, и проливает колу на мой ковёр.

— Твою мать!

— Я же говорила, — ржёт Хейли. — Она самая трусливая.

— Не самая, — обижается Мэдди. — Просто у меня нервы тоньше.

— У тебя нервы как канат.

— Я не слышала, чтобы канат вскрикивал от руки на экране.

Мы спорим до полуночи. Потом Дженна замечает, что уже поздно, и девочки собираются домой. Хейли обнимает меня на прощание. Мэдди желает сладких снов. Дженна чмокает в щёку и говорит: «Завтра в десять, не проспи».

Я остаюсь одна.

Смотрю на чемодан. На браслет с ракушками на тумбочке. На фотографию на стене — мы вчетвером на Хэллоуин, все в одинаковых костюмах пираток.

Завтра.

Завтра я увижу море.

---

Утро отъезда.

Я просыпаюсь от запаха бекона. Мама приготовила завтрак — яичницу, тосты, свежевыжатый апельсиновый сок. На столе цветы — ромашки в пластиковой бутылке.

— Ты где взяла цветы? — спрашиваю я, садясь за стол.

— Сорвала у соседки, — мама подмигивает. — Она не заметит.

Я смеюсь. Мама садится напротив. Мы едим медленно, я боясь опоздать, но не в силах ускориться. Потому что этот завтрак — последний, который я проведу с ней до возвращения.

— Ты когда приедешь? — спрашивает мама.

— Через две недели.

— Я буду скучать.

— Я тоже.

Она гладит меня по руке. Я замечаю, что её ногти не накрашены — она никогда не красит их, потому что на работе нельзя. Наверное, я не помню, чтобы мама выглядела по-женски. Только в домашних футболках и джинсах, с нечёсаными волосами и усталыми глазами.

Она красивая. Но она не знает об этом.

Я хочу когда-нибудь стать такой. Сильной. Терпеливой. Любящей.

— Сейдж, — говорит она. — Обещай мне кое-что.

— Всё что угодно.

— Обещай, что будешь счастлива.

Я смотрю на неё. На её карие глаза. На морщинки. На руки, которые держат чашку кофе — руки, которые работают по ночам, чтобы у меня была еда и крыша над головой.

— Обещаю, — говорю я.

Мы не обнимаемся. Потому что если мы обнимемся, я расплачусь, а мама этого не вынесет. Она тоже не плачет, хотя я вижу, что её глаза блестят.

Мы просто сидим. Держимся за руки. Молчим.

В десять часов внизу гудит машина.

Хейли звонит на телефон: «Мы здесь! Выходи!»

Я хватаю чемодан. Надеваю браслет с ракушками. Смотрю на себя в зеркало — розовые кончики волос, веснушки на носу, глаза, полные будущего.

— Ну, я пошла, — говорю маме.

— Иди, — она улыбается. — Иди.

Я выбегаю из дома. Мама выходит на крыльцо. Я оборачиваюсь на секунду.

— Я люблю тебя! — кричу я.

— Я тебя люблю, солнышко! — кричит она в ответ.

Я сажусь в машину. Водитель — лысоватый мужчина в футболке — улыбается.

— Девчонки, погнали?

— Погнали! — орёт Хейли.

Мерседес трогается. Я смотрю в окно. Мама стоит на крыльце. Машет рукой.

Я машу в ответ.

И отворачиваюсь.

Потому что если я буду смотреть на неё слишком долго, то, наверное, заплачу.

А я не хочу плакать.

Я хочу на море.