Глава 16
Сейдж
Спустя 3 недели
Я не сплю третью ночь.
Не потому что боюсь. Бояться я перестала давно. Не потому что мне больно. Боль стала моей тенью, я не замечаю её, пока она не становится слишком громкой. Я не сплю, потому что в этой комнате пахнет им. Всё пропитано его запахом - подушка, простыни, одеяло. Его одеколон, его сигары, его кожа. Я задыхаюсь.
Он спит рядом. На своей половине кровати. Между нами всегда метр. Он сказал, что не будет трогать меня, пока я сама не захочу. Я не верю ему. Но он не трогает. Уже третью неделю. Я жду, когда он покажет своё настоящее лицо. Когда перестанет быть «заботливым» и превратится в монстра. Но он просто спит. Дышит. Иногда поворачивается. Иногда что-то бормочет во сне. Нормальный человек. Обычный. Который купил меня и теперь не знает, что со мной делать.
Мой мозг сломан. Я знаю это. Чувствую. Как будто внутри всё перегорело - провода, которые отвечают за чувства, за доверие, за надежду. Я не могу любить. Не могу верить. Не могу хотеть. Не потому что не хочу - потому что не умею. Отучили. Выбили. Выжгли паяльником и шокером.
И это нормально. Я привыкла. Это моя новая норма - ничего не чувствовать. Ни к кому. Ни к чему.
---
Утром я слышу топот. Молли не ходит - она бегает. Всегда. Даже когда чистит зубы, бегает вокруг ванной с зубной щёткой в руке, и нянька гоняется за ней с полотенцем.
Дверь распахивается.
- Сейдж! - кричит она с порога. На ней розовая пижама с зайцами, волосы растрёпаны, одна косичка торчит вверх, другая болтается сбоку. В руках - плюшевый заяц с оторванным ухом, которого она пришивала сама. Криво. Синей ниткой. - Ты спишь?
- Я не сплю, - говорю я. Голос хриплый - я почти не разговариваю днями.
- А почему? - она забирается на кровать. Подпрыгивает. Плюхается рядом со мной. Кровать скрипит, Деймон открывает глаза, смотрит на неё, не злится, просто жмурится от света. - Ты не выспишься, потом будешь злая.
- Я не буду злой, - говорю я.
- А какой ты будешь?
- Никакой.
Молли смеётся. Она не понимает. Она думает, я шучу.
- Нельзя быть никакой, - говорит она, тыкая меня пальцем в плечо. - Ты Сейдж. Сейдж - это имя. Значит, ты кто-то.
Она перелезает через меня. Ложится между мной и Деймоном. Зайца кладёт мне на грудь. Зайка тёплый. Потрёпанный. Его оторванное ухо пришито синей ниткой, и нитка торчит, как маленький хвостик.
- Папа, просыпайся! - Молли дёргает Деймона за руку.
Деймон открывает глаза. Смотрит на неё. Потом на меня. В его взгляде - что-то тёплое, почти нежное. Он быстро прячет это.
- Ты рано, - говорит он. Голос сонный, хриплый.
- Я не рано. Я вовремя. Солнце встало. Зайка проснулся. Сейдж не спала всю ночь. Она говорит, что будет никакой.
Деймон садится. Протягивает руку к моей голове. Начинает гладить. Медленно. От макушки к затылку. Пальцы тяжёлые, уверенные. Как будто я кошка. Как будто я его питомец. Любимый. Самый дорогой.
- Ты не спала? - спрашивает он.
- Нет, - говорю я.
- Почему?
- Не знаю.
- Она всегда говорит «не знаю», - Молли вздыхает. По-взрослому. Тяжело. - Папа, ты говорил, что «не знаю» - это плохой ответ.
- Говорил, - Деймон продолжает гладить. - Но Сейдж можно. Ей трудно.
- Почему ей трудно?
- Потому что она устала, - говорит Деймон.
- А ты поспи, - Молли гладит меня по руке. - Я здесь посижу. Зайка посторожит. Мы никого не пустим. Ты спи.
- Молли, - Деймон качает головой. - Сейдж не может спать днём. Ей нужно есть.
- А она будет есть после сна, - Молли поворачивается ко мне. - Правда, Сейдж?
- Правда, - говорю я.
Молли улыбается. Довольная. Садится ко мне на колени. Тычет меня в живот.
- Сейдж, а ты будешь моей мамой? - спрашивает она.
Каждое утро одно и то же. Один и тот же вопрос. Один и тот же ответ. Я устала. Я так устала от этого вопроса. От её надежды, которая разбивается о мою пустоту. От её глаз, в которых нет ничего, кроме любви, которую я не могу принять.
- Нет, - говорю я.
- Почему? - она наклоняет голову. - Я хорошая. Я послушная. Я убираю игрушки. Папа говорит, что я лучше всех.
- Ты хорошая, - говорю я. - Но я всё равно не могу быть твоей мамой.
- А почему не можешь?
- Потому что я не хочу.
Молли моргает. Она не ожидала такого ответа. Раньше я говорила «не могу». Сегодня я сказала «не хочу». Разница огромная. Она это чувствует.
- Не хочешь? - переспрашивает она. - Почему не хочешь? Я тебя люблю. Папа тебя любит. Зайка тебя любит. Мы все тебя любим. А ты не хочешь быть нашей?
Я смотрю на неё. На её доверчивое лицо. На её голубые глаза, в которых нет ничего, кроме надежды. Она не понимает. Она никогда не поймёт. Она выросла в этом доме, в этой золотой клетке, где её любят, обнимают, целуют на ночь. Она не знает, что такое, когда тебя бьют за то, что ты не улыбнулась. Когда тебя насилуют за то, что ты отказалась взять в рот. Когда твою единственную подругу забивают доской за кусок шоколада.
- Ты не понимаешь, - говорю я. Голос становится жёстче. Я не могу это контролировать. Что-то поднимается внутри. Что-то тёмное. Что-то, что я держала в узде пять лет.
- А что я не понимаю? - Молли не отступает. Она смелая. Слишком смелая для четырёх лет.
- Ты не понимаешь, что я не могу быть мамой, - говорю я. - Я даже не могу быть человеком. Я вещь. Меня продавали. Меня насиловали. Меня били. Меня клеймили. У меня нет сердца. Оно сгорело. У меня нет души. Её выжгли. Я пустая. Понимаешь? Пустая. Там ничего нет. Ни любви. Ни нежности. Ни заботы. Ничего. Я не могу быть твоей мамой, потому что во мне нет ничего, что можно дать ребёнку.
Молли смотрит на меня. Её губы дрожат. Глаза наполняются слезами.
- Не плачь, - говорю я. - Не надо.
- Ты злая, - шепчет она. - Ты злая, как ведьма.
- Я не злая, - говорю я. - Я просто сломана.
- А я тебя починю! - кричит Молли. - Я поцелую тебя, и всё починится! Как Зайку!
Она тянется ко мне, хочет поцеловать. Я отворачиваюсь. Она не понимает. Ничего не понимает.
- Не надо, - говорю я. - Меня нельзя починить.
- Можно!
- Нет!
Мой голос срывается на крик. Я не хотела. Я не хотела кричать на неё. Она не виновата. Она просто ребёнок. Ребёнок, который хочет, чтобы у неё была мама. Ребёнок, который не понимает, что некоторые поломки - навсегда.
Молли замирает. Смотрит на меня. Потом её лицо искажается. Она плачет. Громко. Отчаянно. Я не видела, чтобы она так плакала. Она всегда улыбалась. Даже когда просила стать мамой и получала «нет», она улыбалась и говорила, что подождёт.
Сейчас она не улыбается.
- Ты не любишь меня, - рыдает она. - Ты меня не любишь!
Я смотрю на неё. На её слёзы. На её дрожащие губы. Я хочу сказать, что люблю. Потому что это правда. Я люблю её. Эту маленькую девочку, которая не знает, что её украли. Которая думает, что Деймон - её настоящий отец. Которая верит, что любовь может всё починить.
Но я не могу. Слова застревают в горле.
- Молли, - голос Деймона. Тихо. Спокойно. Он обнимает дочь, прижимает к себе. - Не плачь.
- Она меня не любит! - Молли утыкается ему в грудь. - Она не хочет быть моей мамой! Она сказала, что никогда не будет!
- Я знаю, - Деймон гладит её по голове. - Я знаю, малышка. Но ты не должна плакать. Сейдж не виновата. Она просто больна.
- Больна?
- Да, - он смотрит на меня. В его глазах - то, что я не могу прочитать. Не злость. Не разочарование. Понимание. - У неё болит душа. Очень сильно. Она не может любить, потому что ей слишком больно. Это не потому, что она не хочет. Это потому, что не может.
Молли поднимает голову. Смотрит на меня заплаканными глазами.
- Сейдж, у тебя болит душа? - шмыгает носом.
Я не могу говорить. Я киваю.
- Очень сильно?
Я киваю снова.
Молли вытирает слёзы кулаком. Смотрит на меня долго. Потом слезает с кровати. Берёт зайца.
- Я принесу тебе пластырь, - говорит она. - У меня есть пластырь с зайчиками. Я наклею тебе на душу, и всё пройдёт.
Она выбегает из комнаты. Я слышу её шаги - топ-топ-топ - по коридору. Потом - тишина.
Деймон сидит на кровати. Смотрит на меня.
- Ты не должна была кричать на неё, - говорит он.
- Я знаю, - говорю я.
- Она не понимает. Она ребёнок.
- Я знаю.
- Она просто хочет, чтобы у неё была мама.
- Я не могу быть её мамой, - говорю я. - Не потому что не хочу. Потому что не могу. Во мне ничего нет. Я пустая. Ты не понимаешь? Я пустая!
Я кричу. Сама не ожидаю. Голос срывается, становится громким, резким, чужим. Я не кричала так никогда. Даже когда Рико ломал мне руку, я не кричала.
- Я не пустая, - говорит он тихо. - И ты не пустая. Просто ты забыла, кто ты.
- Я не забыла, - говорю я. - Я знаю, кто я. Я вещь. Товар. Девятка. Шлюха. Мясо. Это всё, что от меня осталось. И никакой пластырь с зайчиками это не починит.
Деймон смотрит на меня. Долго. Потом встаёт. Подходит ко мне. Садится рядом. Кладёт руку на мою голову. Начинает гладить.
- Ты не вещь, - говорит он. - Ты не товар. Ты не девятка. Ты - Сейдж. И я буду напоминать тебе об этом каждый день, пока ты не поверишь.
- Не поверю, - говорю я.
- Поверишь, - он убирает руку. - У меня есть время.
- А у меня нет, - говорю я. - У меня ничего нет.
Деймон молчит. Смотрит на дверь, где только что исчезла Молли.
- Она принесёт тебе пластырь, - говорит он. - Приклей его куда-нибудь. Пожалуйста. Ради неё.
Я не отвечаю.
Через минуту Молли возвращается. В руках - коробка с пластырями. На пластырях - зайчики. Розовые. Улыбающиеся.
- Сейдж, - она забирается на кровать. Открывает коробку. Достаёт один пластырь. - Держи. Это самый лучший. Зайка сам выбрал.
Она протягивает мне пластырь. Я беру. Смотрю на него. На розового зайчика.
- Спасибо, - говорю я.
- Пожалуйста, - Молли улыбается. Слёзы ещё не высохли на её щеках, но она уже улыбается. - А теперь приклей. Куда болит.
Я смотрю на пластырь. Куда приклеить? Куда болит? У меня болит всё. Каждая клетка. Каждое воспоминание. Каждый шрам.
Я приклеиваю пластырь на руку. Туда, где ожог от паяльника.
- Теперь не больно? - спрашивает Молли.
- Нет, - вру я.
Молли кивает. Довольна.
- Зайка говорит, что всё будет хорошо, - она обнимает меня. - Зайка никогда не врёт.
Я не обнимаю её в ответ. Но я не отталкиваю.
Деймон смотрит на нас. В его глазах - то, что я не могу назвать. Не надежда. Не любовь. Просто - уверенность. Он уверен, что однажды я скажу «да». Что однажды я стану его девушкой. Что однажды я стану матерью его дочери.
Он ошибается.
Я никогда не скажу «да».
Потому что я сломана. Навсегда.
И это не больно. Это просто факт.
Как плитки на потолке. Семнадцать. Три треснутые. Одна в крови.
Здесь нет плиток. Только белая краска. И запах его одеколона.
И маленькая девочка, которая верит, что пластырь с зайчиками может починить сломанную душу.
Я смотрю на пластырь на своей руке. Розовый зайка улыбается.
- Спасибо, Молли, - говорю я. - Ты хорошая. Самая хорошая.
- Я знаю, - она улыбается. - Я тебя люблю.
- Я тебя тоже, - говорю я.
Это не ложь. Я правда люблю её. Но любовь не делает меня матерью. Любовь не делает меня человеком. Любовь не чинит сломанное.
Молли засыпает на моих коленях. Зайка падает на пол. Я поднимаю его. Кладу рядом с ней.
Деймон ложится. Закрывает глаза.
Я остаюсь сидеть. Смотрю на пластырь. На розового зайчика, который улыбается.
Он не знает. Ничего не знает. Он просто картинка.
Как и я. Просто картинка. Красивая обёртка. Внутри - пустота.
Я закрываю глаза. Не сплю. Просто жду.
Утра. Еды. Очередного вопроса. Очередного «нет».
Моя жизнь - это бесконечное «нет».
И это нормально.
Для меня - нормально.