Глава 14

Деймон

Хьюстон, клуб «Блэк Роуз». Вечер.

Я не должен был спускаться в зал сегодня.

Мне сорок два года. Я строил эту империю двадцать лет. Клубы, наркота, девочки. Всё, что приносит деньги, всё, что даёт власть. У меня нет совести. Я убил её давно, вместе с первым человеком, которого задушил своими руками. Мне было восемнадцать. Он был должен мне пять тысяч. Он не отдал. Я сломал ему шею и закопал в пустыне. Никто не искал. Никто не спросил. С тех пор я не считал, сколько их было. Сотни. Может, тысячи. Я не помню имён. Я помню только цифры. Бабло. Власть.

Сегодня у меня встреча с поставщиками в десять. Бухгалтер ждёт отчёты. Две девочки сбежали на прошлой неделе — нужно думать, как закрыть дыру. Но мне стало душно в кабинете. Душно от сигар, от цифр, от собственных мыслей. Я спускаюсь в зал. Беру виски у бармена. Сажусь в свой угол — за бронированное стекло, откуда видно всё, но меня не видно. Люблю смотреть. Анализировать. Кто пьёт слишком много, кто трогает девочек слишком грубо, кто платит наличными, кто картой.

Ко мне подходит Марко — мой помощник. Низкий, коренастый, с лицом, которое не запоминается. Идеальный исполнитель. Работает на меня пятнадцать лет. Ни разу не подвёл. Ни разу не задал лишних вопросов.

— Деймон, — говорит он, наклоняясь к уху. — Канал из Колумбии подтвердил поставку на пятницу. Двести килограмм. Цена та же — двадцать пять за кило.

Я киваю, не глядя на него. Мысли уже работают. Двести килограмм — это пять миллионов оптом. Если разойтись по рознице — в три раза больше. Но колумбийцы не любят, когда их товар уходит в розницу без их доли. Придётся договариваться. Придётся уступать. Или не уступать. У меня есть свои люди в порту. Свои люди на таможне. Я могу сделать вид, что товар потерялся. Списать на мексиканцев. Колумбийцы далеко, они не полезут в Техас.

— Передай, что я жду образцы, — отвечаю я. — Если качество не то — пусть ищут другого покупателя. Но скажи вежливо. Они обидчивые.

— Понял. Ещё мэр звонил. Спрашивал про стол на субботу.

— Дай ему лучший. И скажи, что девочки будут молодыми. Он любит молодых. И пусть кто-нибудь из наших будет рядом. В прошлый раз он напился и начал говорить лишнее. Нельзя, чтобы он болтал.

— Там же будут его люди.

— Его люди пьют с ним. Мои люди — трезвые. Запомни.

Марко кивает. Делает пометку в телефоне. Он всё записывает. Никогда не полагается на память. За это я его и держу.

— Что ещё?

— Русские звонили. Хотят встретиться. Говорят, у них есть товар, который может нас заинтересовать.

— Какие русские?

— Из Брайтона. Казино. Девочки. Говорят, у них есть доступ к восточноевропейскому рынку. Молодые девочки. Свежие. Не для клуба — для частных клиентов.

Я задумываюсь. Русские — это риск. Они жестокие. Непредсказуемые. Но у них есть то, чего нет у меня — каналы в Европу. Если получится договориться, можно расширить бизнес. Если нет — они могут стать проблемой.

— Встречу назначь на следующей неделе. Не здесь. В нейтральном месте. И проверь их — кто они, откуда, на кого работают. Я не хочу сесть за стол с федералами.

— Понял. — Марко снова делает пометку. — И последнее. Рико звонил. Спрашивал про деньги за прошлую партию.

— Скажи ему, что деньги будут, когда я проверю товар. Не раньше.

— Он говорит, что товар уже проверен.

— Рико говорит много чего. Скажи ему, что если он не хочет, чтобы я приехал к нему в Нуэво-Ларедо и лично объяснил, почему я не плачу до проверки, то пусть заткнётся и ждёт.

Марко усмехается. Редкое выражение на его лице.

— Передам.

Он уходит. Я возвращаюсь к своему виски и к своим мыслям.

Музыка в зале меняется. Становится медленной, тягучей. Свет гаснет, оставляя только один прожектор — на сцене. На неё.

Я не сразу понимаю, что смотрю. Просто поднимаю голову от бокала и вижу её.

Она выходит.

Чёрное платье — короткое, почти прозрачное — облегает её тело, как вторая кожа. Волосы распущены, падают на лицо, закрывают глаза. Она не смотрит в зал. Она смотрит в пол. Или в себя. Я не знаю. Но я знаю, что не могу отвести взгляд.

Она начинает танцевать.

Медленно. Очень медленно. Её руки скользят по бёдрам, поднимаются к груди, опускаются. Она расстёгивает платье — пуговица за пуговицей, не торопясь. В зале тихо. Даже те, кто обычно громко разговаривает и смеётся, замолкают. Все смотрят на неё. Я смотрю на неё.

Платье падает на пол. Она остаётся в одном белье. Чёрном. Кружевном. На шее — золотой ошейник. Я не знал, что ей сделали ошейник. Видимо, управляющая распорядилась. Я сделаю ей новый. С бриллиантами. С моим именем. Чтобы все знали — она моя.

Она снимает лифчик. Бросает в зал. Кто-то ловит. Зал оживает — свист, хлопки, крики. «Давай!», «Ещё!», «Покажи нам!». Но она не ускоряется. Она двигается в своём ритме, как будто не слышит их. Как будто их нет.

Она снимает трусы. Медленно. Очень медленно. Задирает край пальцами, тянет вниз, крутит бёдрами. Замирает на секунду. Потом бросает трусы в зал.

Она голая. Только ошейник на шее.

Зал затихает снова. Все смотрят на неё. Не на её тело — на шрамы. Их много. Слишком много для такой молодой. На спине — буквы. Я не вижу какие, но вижу, что они вырезаны. На груди — тонкие белые линии, похожие на звёзды. На руке — ожог. Круглый, как от сигары. На бёдрах — свежие шрамы, розовые, ещё не зажившие.

Она танцует. Её тело — карта боли. Карта того, как её ломали. И она всё ещё стоит. Это бесит меня. И заводит одновременно.

Музыка затихает. Она замирает на сцене в последней позе — на коленях, руки за головой, голова опущена. Прожектор освещает её сверху, и она похожа на статую. На мученицу. На святую, которую распяли, но она всё ещё жива.

Зал взрывается аплодисментами. Крики, свист, топот. Все смотрят на неё. Все хотят её.

Я тоже хочу её. Но не так, как они.

— Кто это? — спрашиваю я у бармена.

— Новая, — отвечает он. — Из «Алмаза». Привезли сегодня.

— Имя.

— Не знаю.

Я достаю телефон. Звоню управляющей.

— Новая девочка. Которая сейчас на сцене. Как её зовут?

— Сейдж, — отвечает управляющая. — Сейдж Морроу.

Сейдж. Мудрая. Красивое имя. Слишком красивое для шлюхи.

Я смотрю на неё. Она спускается со сцены. Накидывает чёрный халат. Идёт к столикам. Я слежу за каждым её движением.

Она садится на колени перед мужчиной. Толстым. В дешёвом костюме. Расстёгивает его штаны. Достаёт член. Берёт в рот.

Прямо там. Посреди зала.

Я смотрю. Она работает. Медленно. Глубоко. Клиент запрокидывает голову, стонет. Она не смотрит на него. Она смотрит в пол.

Я сжимаю бокал так, что он трескается. Виски течёт по пальцам.

— Марко, — зову я. Он появляется из тени. — Узнай о ней всё. Откуда. Как попала к Рико. Кто её родители. Всё. И принеси мне её контракт. Я хочу посмотреть, сколько за неё заплатили.

Марко кивает. Уходит.

Я смотрю на неё. Она заканчивает с одним клиентом. Глотает. Вытирает губы. Улыбается. Идёт к другому.

Я смотрю, как её бьют.

Через час она в комнате для особых гостей. Я включаю камеру на телефоне. Она стоит на коленях. Перед ней — двое. Один бьёт её ремнём по спине. Другой держит её за волосы. Считает вслух.

— Семьдесят три, — говорит она. Голос ровный. Не плачет.

— Громче, — командует тот, кто с ремнём.

— Семьдесят четыре!

Удар. Ремень оставляет полосу на её спине. Я вижу кровь.

— Семьдесят пять.

Она не сбивается. Я смотрю. Сжимаю телефон. Потом переключаюсь на другую камеру — в зале. Смотрю, как она выходит от клиентов. Как идёт в душ. Как возвращается в свой столик. Снова на колени. Снова член во рту. Снова глотает. Снова улыбается.

Я не могу оторваться. Я смотрю на неё четыре часа. Всех клиентов. Все унижения. Все удары. Все разрывы.

— Деймон, — Марко снова рядом. — Контракт.

— Читай.

— Сейдж Морроу. Восемнадцать лет. Продана Рико в возрасте пятнадцати лет. Покупатель — клуб «Алмаз», сумма — двенадцать тысяч. Переведена в «Блэк Роуз» три дня назад. Стоимость на сегодня — двадцать пять тысяч.

— Двадцать пять, — повторяю я. — Она стоит двадцать пять тысяч.

— Да.

— Умножь на десять. Она будет стоить двести пятьдесят. И я буду единственным, кто её покупает.

Марко смотрит на меня. Хочет что-то сказать. Не говорит.

— Сделай, — говорю я. — И скажи управляющей, что она не работает сегодня. Ни с кем. Пусть идёт в свою комнату.

— Она не работает? Но у неё ещё пять заказов.

— Отмени. Скажи, что я приказал. Если клиенты недовольны — пусть идут ко мне. Лично.

Марко кивает. Уходит.

Я смотрю на неё. Она сидит в зале. К ней подходит охранник. Что-то говорит. Она кивает. Встаёт. Идёт в свою комнату.

---

Поздно ночью я сижу в кабинете. Пью виски. Смотрю на экран телефона. Камера в душевой.

Я жду. Она должна прийти. Она всегда приходит после работы. Всегда.

Она входит. Усталая. Сгорбленная. Снимает халат. Остаётся голой. Встаёт под холодную воду. Я вижу, как она вздрагивает, когда вода касается её спины — там, где свежие раны от ремня.

Она моет лицо. Моет шею. Моет грудь.

Потом достаёт мыло.

Дешёвое, белое, в пластиковой мыльнице. Она отламывает кусок. Пальцами. Крошит его. И засовывает в рот.

Не для того, чтобы мыть. Для того, чтобы глотать.

Она глотает мыло. Маленькими кусками. Разжёвывает. Давится. Глотает снова. Её рвёт. Мыльная пена течёт по губам, по подбородку, по груди. Она кашляет. Давится. Её рвёт снова. И снова. И снова.

Она глотает мыло, чтобы очиститься. Чтобы вырвать из себя всё, что они в неё залили сегодня. Сперму. Слюну. Унижение.

Я смотрю. Мои руки дрожат. Я не могу отвести взгляд.

Она стоит на коленях в душевой. Голая. Мокрая. Её тошнит. Между приступами она тяжело дышит. Смотрит в пол. Потом снова засовывает мыло.

Я выключаю телефон.

Потом включаю снова. Не могу не смотреть.

Она заканчивает через десять минут. Стоит под водой. Потом выключает душ. Вытирается. Идёт в свою комнату.

Я переключаюсь на камеру в её комнате. Она входит. Садится на кровать. Смотрит в стену. Не ложится. Просто сидит. Обхватив колени руками.

Я смотрю на неё. Час. Два. Она не двигается. Я не отрываюсь.

— Что ты делаешь со мной? — шепчу я в пустоту. — Кто ты такая, чтобы заставлять меня чувствовать это?

Она не слышит.

---

Я не выдерживаю.

Встаю. Выхожу из кабинета. Иду к ней.

Коридор. Красный свет. Закрытые двери. За некоторыми — стоны. За некоторыми — крики. За некоторыми — тишина. Я прохожу мимо. Останавливаюсь у её двери.

Стучу. Не жду ответа. Вхожу.

Она поднимает голову. Видит меня. И замирает.

Я смотрю на неё. Впервые — не через камеру. Живую. Здесь. Передо мной.

Её глаза расширяются. Она сжимается. Плечи поднимаются к ушам. Она хочет отползти назад, но поздно.

Она боится меня.

Это правильно. Все боятся.

Но в её страхе есть что-то ещё. Не такое, как у других. Другие боятся моих денег, моей власти, моих людей. Она боится меня. Лично. Того, что я могу с ней сделать.

Она не знает, что я не сделаю ей ничего плохого. Никогда. Что я буду охранять её как зеницу ока. Что я убью любого, кто посмеет тронуть её.

Она не знает. И я не скажу. Пока.

— Кто ты? — шепчет она. Голос срывается.

— Хозяин, — говорю я.

— Чего ты хочешь?

Я не знаю. Я не должен был приходить. Девочки — товар. Я не смешиваю бизнес с личным. Никогда.

Но эта — не товар. Я не знаю, кто она. Но я хочу её. Не так, как хотят клиенты. Не для того, чтобы трахнуть и забыть. Я хочу её для себя. Чтобы она была только моя. Чтобы смотрела только на меня. Чтобы дышала только для меня.

Я подхожу ближе. Она вздрагивает. Не отодвигается — боится шевелиться.

Я останавливаюсь в шаге от неё. Смотрю сверху вниз. Она маленькая. Хрупкая. Сломанная. Но красивая. Самая красивая из всех, кого я видел.

— Встань, — говорю я.

Она встаёт. Её колени дрожат.

— Сними платье.

Она снимает. Остаётся голой. В ошейнике.

— Повернись.

Она поворачивается. Я вижу её спину. Буквы «С.Т.». Свежие полосы от ремня. Старые шрамы. Каждый шрам — как удар по мне. Я не знаю почему. Я не должен чувствовать это.

Я обхожу её вокруг. Медленно. Рассматриваю. Как экспонат. Как редкую вещь, которую только что приобрёл. Как самую дорогую вещь в своей коллекции.

Она не двигается. Стоит. Руки опущены. Голова опущена. Ждёт. Боится.

— Подойди ко мне, — говорю я.

Она делает шаг. Потом ещё один. Останавливается передо мной. Не поднимает головы.

— Смотри на меня.

Она поднимает голову. Её глаза — тёмные, глубокие, полные страха. И усталости. И чего-то ещё, чего я не могу прочитать.

— Я смотрел на тебя сегодня, — говорю я. — На сцене. Ты красиво танцуешь.

Она молчит.

— А потом я смотрел, как ты работаешь.

Она опускает глаза.

— Тебе нравится?

— Нет, — шепчет она.

— Что ты чувствуешь?

Она молчит. Её губы дрожат.

— Грязь, — наконец говорит она. — Я чувствую грязь.

Я киваю.

— Я знаю, — говорю я. — Я видел, что ты делала в душе. Мыло. Ты глотала мыло.

Она поднимает голову. Смотрит на меня с ужасом.

— Ты… ты видел?

— Я вижу всё, — говорю я. — У меня камеры везде.

Она сжимается. Я вижу, как слёзы наворачиваются на её глаза. Она пытается их сдержать. Не может.

— Не бойся, — говорю я тихо. — Я не буду наказывать тебя за это.

— Почему? — шепчет она.

— Потому что ты теперь моя. А я не наказываю свои вещи без причины.

Слово «вещи» заставляет её вздрогнуть. Я вижу. Мне всё равно. Она должна знать правду. Она больше не свободна. Даже той свободы, которой у неё не было — и той нет.

— Но больше не делай так, — продолжаю я. — Мыло портит желудок. Я дам тебе таблетки. Они помогут очиститься без боли.

Она смотрит на меня. Не верит.

— Зачем тебе это? — спрашивает она.

— Потому что я хочу, чтобы ты была в хорошем состоянии, — говорю я. — Ухоженной. Здоровой. Это в моих интересах. Ты — моя самая дорогая вещь. Я не хочу, чтобы ты портила себя.

Она молчит. Я вижу, что она не понимает. Не может понять. Её учили, что хозяева бьют. Насилуют. Унижают. А я говорю с ней тихо. Рассматриваю её. Хочу, чтобы она была здоровой.

Это пугает её больше, чем если бы я ударил.

— Сегодня ты не работаешь, — говорю я. — И завтра. Я решу, когда ты выйдешь к клиентам. А пока ты будешь отдыхать. Есть. Спать. Набирать вес.

— Управляющая сказала...

— Управляющая делает то, что я говорю, — перебиваю я. — А я говорю, что ты отдыхаешь.

Я отхожу к двери. Открываю её. Зову охранника.

— Принесите еды. Суп. Хлеб. Мясо. И фрукты. И бутылку хорошей воды. В стекле.

Охранник кивает. Уходит.

Я возвращаюсь к ней. Сажусь на её кровать. Она стоит — не знает, что делать.

— Садись, — говорю я.

Она садится на край кровати. На расстояние. Дрожит.

— Ты голодна? — спрашиваю я.

Она молчит.

— Сейдж, я задал вопрос.

— Да, — шепчет она. — Я голодна.

— Хорошо. Будешь есть. Нормально. Не то, что дают девочкам. Настоящую еду.

Приносят поднос. Я ставлю его на тумбочку. Суп пахнет свежим мясом. Хлеб — тёплый. Яблоки — красные, блестящие.

— Ешь, — говорю я.

Она смотрит на еду. Потом на меня.

— Не бойся, — говорю я. — Это не ловушка. Я не добавлю туда ничего. Просто ешь.

Она берёт ложку. Пробует суп. Её глаза закрываются. Она давно не ела такой еды. Я вижу. Я знаю.

— Вкусно? — спрашиваю я.

Она кивает. Не открывая глаз. Потом начинает есть. Быстро. Жадно. Как будто боится, что еду отнимут.

— Не спеши, — говорю я. — Никто не отнимет.

Она не слышит. Или слышит, но не может остановиться. Я смотрю на неё. На то, как она ест. Как ломает хлеб. Как откусывает от яблока. Как пьёт воду — большими глотками, как будто боится, что вода кончится.

Я смотрю и чувствую что-то внутри. То, чего не чувствовал много лет. Жалость? Нежность? Я не знаю. Я не умею называть это.

Она доедает. Отодвигает тарелку. Смотрит на меня. Впервые — без страха. С благодарностью?

— Спасибо, — шепчет она.

— Пожалуйста, — отвечаю я. Я не знаю, когда в последний раз говорил «пожалуйста».

Она откидывается на подушки. Смотрит в потолок. Закрывает глаза.

— Ложись, — говорю я. — Отдыхай.

— Ты уйдёшь? — спрашивает она.

— Нет, — говорю я. — Я посижу с тобой.

Она открывает глаза. Смотрит на меня. Не понимает.

— Почему? — спрашивает она.

— Потому что я хочу, — отвечаю я. — Я хочу смотреть на тебя.

Она не знает, что ответить. Отворачивается. Сворачивается клубком. Я смотрю на неё. На золотой ошейник. На цепь, которая блестит в темноте. На шрамы. На свежие синяки. На разбитые губы.

Я сижу рядом. Не касаюсь. Просто смотрю.

Она засыпает через полчаса. Её дыхание становится ровным. Глубоким. Она не вздрагивает во сне. Не плачет. Просто спит.

Я сижу. Смотрю на неё. Час. Два. Три.

— Ты моя, — шепчу я, когда уже под утро. — Ты моя, Сейдж. Только моя. Я убью любого, кто посмеет тронуть тебя. Я уничтожу любого, кто сделает тебе больно. Ты будешь жить в золоте. Будешь есть лучшую еду. Будешь спать на шёлке. Ты будешь моей самой дорогой вещью. Моим самым любимым экспонатом. Моим питомцем, которого я буду холить и лелеять. Ты не будешь больше работать, как раньше. Ты будешь работать только для меня. И только тогда, когда я разрешу.

Она не слышит. Спокойно спит.

Я встаю. Поправляю одеяло. Глажу её по голове. Она не просыпается.

Выхожу из комнаты. Иду к себе. Смотрю на рассветный Хьюстон.

На рассвете звоню управляющей.

— Слушай меня, — говорю я. — Девочка Сейдж. Отныне она работает только для меня. Лично. Передай всем клиентам: она недоступна. Если кто-то хочет её — пусть говорят со мной. Цена — полмиллиона за ночь. Но я не буду продавать её. Никому. Никогда. Она моя.

— Деймон, — осторожно говорит управляющая. — Ты понимаешь, что ты говоришь?

— Я говорю, что эта девочка — не товар, — отвечаю я. — И я больше не позволю обращаться с ней как с товаром. Приведи её ко мне в кабинет. В десять утра. Без поводка. Пусть идёт на своих ногах. Как человек.

Я кладу трубку. Смотрю на её дверь через камеру. Она спит. Я смотрю.

— Ты моя, — шепчу я. — И никто не посмеет тронуть тебя. Никогда. Пока я жив.

Я буду заботиться о ней. Как о самом ценном, что у меня есть. А у меня никогда не было ничего ценного.