Глава 17

Сейдж

Я не спала четыре ночи. Сижу на кровати, прислонившись к стене. Смотрю на свои руки. Они дрожат. Мелко. Противно. Не от холода - от усталости. От того, что тело забыло, как отключаться. Глаза горят, веки тяжёлые, но я не закрываю их. Потому что если закрою - потеряю контроль. А контроль - это единственное, что у меня осталось.

Деймон сидит на своей половине. Не читает. Не пьёт. Не смотрит в телефон. Просто сидит и смотрит на меня. Он всегда смотрит. Каждую секунду. Каждую минуту. Даже когда я в душе - я знаю, что он стоит за дверью. Даже когда я сплю - я чувствую его взгляд. Он не спускает с меня глаз.

В этом есть что-то больное. Не просто забота. Не просто контроль. Что-то большее. Он смотрит на меня так, будто я - единственное, что существует в этом мире. Будто без меня он перестанет дышать.

- Ты дрожишь, - говорит он.

- Нет.

- Врёшь.

Он встаёт. Подходит к моей стороне кровати. Садится на край. Метр между нами. Он никогда не подходит ближе, если я не разрешаю. Это единственное правило, которое он соблюдает.

- Сейдж, - он наклоняет голову, пытаясь поймать мой взгляд. - Посмотри на меня.

Я смотрю. Его глаза - тёмные. Глубокие. В них что-то горит. Не злость. Не похоть. Одержимость. Чистая, болезненная одержимость.

- Ты не ела три дня, - говорит он. - Ты не спала четыре. Ты пьёшь только воду, когда я приношу. Твоё тело на грани.

- И что?

- Я не хочу, чтобы ты умирала.

- Почему тебя это волнует?

- Потому что ты моя.

Он говорит это так, будто это объясняет всё. Будто мир устроен просто: он хочет - он берёт. Он любит - он владеет.

- Я не твоя, - говорю я.

- Ты моя, - повторяет он. - С того момента, как я увидел тебя на сцене. С того момента, как ты открыла рот, чтобы взять в рот того мудака. Ты стала моей. Ты просто ещё не поняла.

- Ты болен.

- Возможно, - он протягивает руку. Не ко мне - к моим волосам. Берёт прядь. Смотрит на неё. Потом на меня. - Но это не меняет фактов.

Он гладит меня по голове. Медленно. От макушки к затылку. Пальцы тяжёлые, уверенные. Я не отворачиваюсь. Бесполезно.

- Ты пахнешь страхом, - говорит он.

- Я не боюсь.

- Боишься. Но не меня. Ты боишься, что однажды захочешь остаться.

Я смотрю на него. На его лицо. На шрам на скуле. На глаза, которые никогда не смотрят в сторону.

- Этого не случится, - говорю я.

- Случится, - он убирает руку. - Я сделаю так, чтобы случилось.

- Ты не можешь заставить человека полюбить тебя.

- Могу, - он говорит это спокойно. Как о чём-то очевидном. - Я заставлю тебя привыкнуть. Потом - нуждаться. Потом - любить. В этом порядке.

- Это не любовь. Это зависимость.

- Какая разница, - он пожимает плечами. - Если ты не уйдёшь.

Я смотрю на него. На его спокойное лицо. На руки, которые он держит на коленях - большие, сильные, в татуировках. Он не шутит. Он говорит правду. Такую, какой он её видит.

- Ты чудовище, - говорю я.

- Я знаю, - он наклоняется ближе. Нарушает правило. Метр между нами превращается в двадцать сантиметров. Я чувствую его дыхание. - Но я твоё чудовище.

- Я не хочу чудовище.

- А я не спрашиваю, - он отстраняется. Встаёт. Идёт к двери. - Я принесу тебе поесть. Ты будешь есть. Даже если мне придётся кормить тебя с ложки.

- Я не буду есть.

- Будешь, - он оборачивается. - Ты будешь делать всё, что я скажу. Потому что ты моя. И я отвечаю за тебя.

Он выходит. Я слышу его шаги в коридоре. Уверенные. Спокойные. Он знает, что вернётся. Что я никуда не денусь.

Он прав.

Я никуда не денусь.

---

Он возвращается через десять минут. С подносом. Суп. Хлеб. Мясо. Сок. Всё свежее. Горячее.

Ставит поднос на тумбочку. Садится рядом. Не на свою половину - рядом. Близко.

- Ешь, - говорит он.

- Не хочу.

- Я не спрашиваю, хочешь ли ты. Я говорю - ешь.

- Заставь.

Он смотрит на меня. Долго. Потом берёт ложку. Зачерпывает суп. Подносит к моим губам.

- Открывай рот, - говорит он.

- Нет.

- Сейдж.

- Деймон.

- Я буду стоять здесь, с ложкой, пока ты не откроешь рот. У меня много времени. У тебя тоже.

Я смотрю на ложку. На суп, который капает на простыню. На его руку - спокойную, неподвижную. Он не дрожит. Никогда.

- Я не ребёнок, - говорю я.

- Я знаю, - он не убирает ложку. - Дети послушнее.

Я открываю рот. Он кормит меня. Ложку за ложкой. Я не чувствую вкуса. Не чувствую ничего. Просто глотаю. Потому что если не проглочу - он будет стоять вечность.

- Хорошая девочка, - говорит он.

- Не называй меня так.

- Почему?

- Потому что я не твоя девочка.

- Ты моя девочка, - он зачерпывает новую ложку. - Самая дорогая. Самая любимая.

- Ты не любишь меня. Ты хочешь владеть.

- Это одно и то же, - говорит он. - Для меня.

Он кормит меня до последней ложки. Вытирает мои губы салфеткой. Убирает поднос.

- Видишь? - он садится обратно. - Ты можешь есть. Когда я прошу.

- Ты не просишь. Ты требуешь.

- Я забочусь.

- Это не забота.

- А что?

- Навязчивость.

Он смотрит на меня. Улыбается. Крайне редко улыбается - и когда улыбается, становится почти красивым.

- Называй как хочешь, - говорит он. - Ты поела. Это главное.

Он ложится на свою половину. Не отворачивается. Смотрит на меня.

- Иди сюда, - говорит он.

- Нет.

- Сейдж.

- Я не пойду.

Он вздыхает. Теряет терпение - я вижу, как желваки ходят под кожей. Но он держит себя.

- Ты не спала четыре ночи, - говорит он. - Ты едва стоишь на ногах. Ты дрожишь так, что кровать ходит ходуном. Иди сюда. Я подержу тебя.

- Зачем?

- Чтобы ты уснула.

- Я не усну.

- Уснёшь, - он протягивает руку. - Я укачаю тебя. Как ребёнка.

- Я не ребёнок.

- Я знаю. Но ты устала.

Я смотрю на его руку. На его пальцы - длинные, сильные. На татуировки - черепа, цветы, какие-то буквы. Он не убирает руку. Ждёт.

- Если я приду, - говорю я, - ты не будешь трогать меня. Нигде. Только держать.

- Только держать.

- И никакого секса.

- Сейдж, - он усмехается. - Я хочу не секса. Я хочу, чтобы ты спала. Потому что если ты не выспишься, ты сдохнешь. А я не хочу, чтобы ты сдыхала.

- Почему?

- Потому что я люблю тебя.

Я замираю. Он сказал это. Просто. Спокойно. Как будто говорил, что сегодня вторник.

- Ты не можешь любить меня, - говорю я. - Ты меня не знаешь.

- Я знаю тебя, - он садится. Смотрит мне в глаза. - Я знаю, как ты дрожишь, когда боишься. Я знаю, как ты сжимаешь простыню, когда не хочешь плакать. Я знаю, что ты любишь яблоки, хотя не признаёшься. Я знаю, что ты просыпаешься в три часа ночи и смотришь в стену, вспоминая. Я знаю тебя. Может быть, даже лучше, чем ты сама.

- Это не любовь. Это слежка.

- Это любовь, - он протягивает руку. Кладёт на мою щёку. Я не отворачиваюсь. - Для меня это любовь. Другая не дана.

Он гладит меня по щеке большим пальцем. Медленно. Я чувствую его кожу. Шершавую. Тёплую.

- Иди сюда, - шепчет он. - Пожалуйста.

Я иду. Сама. Не знаю, зачем. Тело слушается его больше, чем меня. Я ложусь рядом. Он обнимает меня. Прижимает к себе. Я чувствую его сердце - бьётся ровно. Спокойно.

- Ты пахнешь страхом, - говорит он. - Но он становится тише.

- Потому что я устала.

- Потому что ты привыкаешь.

Он начинает укачивать меня. Медленно. Из стороны в сторону. Как ребёнка. Как Молли, когда она боится грозы.

- Расскажи мне о своей маме, - говорит он.

- Нет.

- Почему?

- Потому что ты не имеешь права.

- Я имею право, - он гладит меня по голове. - Потому что я теперь твоя семья.

- Ты не моя семья. Ты мой тюремщик.

- Я тот, кто любит тебя. Это больше, чем семья.

Он говорит это так уверенно. Так спокойно. Будто это правда.

- Ты не умеешь любить, - говорю я.

- Умею, - он целует меня в макушку. Я вздрагиваю. Он не замечает. Или делает вид. - Я люблю Молли. Я люблю тебя. Я люблю эту комнату, когда в ней тихо и ты не плачешь. Я люблю, когда ты спишь, потому что твоё лицо становится спокойным. Я люблю твои руки - они дрожат, но они сильные. Я люблю всё, что связано с тобой.

- Это не любовь, - шепчу я. - Это одержимость.

- Какая разница, - он укачивает меня дальше. - Результат один. Ты здесь. Я здесь. И никуда ты не денешься.

- Ты меня никогда не отпустишь?

- Никогда.

Он говорит это без капли сомнения. Без паузы. Просто - факт.

- Даже если я попрошу?

- Даже если ты будешь умолять.

- Даже если я скажу, что ненавижу тебя?

- Я знаю, что ты ненавидишь меня, - он гладит меня по спине. - Но это пройдёт.

- Не пройдёт.

- Пройдёт, - он укачивает меня. - Всё проходит. Даже ненависть. Остаётся только привычка. Потом - необходимость. Потом - любовь.

- Ты не умеешь любить.

- Научусь. Ради тебя.

Я закрываю глаза. Не потому что хочу спать - потому что не хочу видеть его лицо. Потому что если увижу - я поверю.

- Деймон, - шепчу я.

- М?

- Что ты сделаешь, если я никогда не полюблю тебя?

Он молчит. Так долго, что я думаю - он не ответит.

- Буду ждать, - говорит он наконец. - Даже если всю жизнь.

- А если я умру?

- Не умрёшь.

- А если?

- Ты не умрёшь, - его голос становится жёстче. - Я не позволю.

- Ты не можешь это контролировать.

- Могу, - он прижимает меня крепче. - Я буду следить за тобой. Каждую секунду. Я найму врачей. Я куплю лучшие лекарства. Я построю больницу, если понадобится. Ты не умрёшь, Сейдж. Потому что я не переживу этого.

- Ты переживёшь.

- Нет, - он шепчет это мне в волосы. - Не переживу. Ты - моя жизнь. Если ты умрёшь, я умру. Может быть, не сразу. Может быть, буду дышать и ходить. Но я умру. Потому что без тебя мне нечем дышать.

Я чувствую, как его руки дрожат. Впервые. Он не дрожит никогда. А сейчас - дрожит.

- Деймон, - шепчу я.

- Что?

- Ты болен.

- Я знаю.

- Тебе нужен врач.

- Мне нужна ты.

Я не отвечаю. Закрываю глаза. Он продолжает укачивать. Медленно. Ритмично. Я чувствую его сердце - оно бьётся быстрее. Не ровно. Не спокойно. Он волнуется. Он боится. Впервые.

- Спи, - шепчет он. - Я здесь. Я никуда не уйду.

- Я не сплю.

- Спи, Сейдж. Я посторожу.

- Ты всегда так говоришь.

- Потому что это правда.

Я засыпаю. Прямо в его руках. Прямо в его запахе. Прямо в его одержимости.

И последнее, что я слышу перед тем, как провалиться в темноту - его голос.

- Я люблю тебя, Сейдж. Ты не веришь. Но я люблю. И буду любить, даже если ты никогда не ответишь. Даже если ты убьёшь меня. Даже если ты сбежишь. Я буду любить. Потому что не умею иначе.

Я хочу ответить. Но не могу.

Слишком темно.

Слишком тепло.

Слишком похоже на правду.