lumax- больница

В стерильной тишине больничной палаты Хоукинса время замерло. Единственным звуком, напоминавшим о том, что мир всё ещё вращается, было мерное, ритмичное пиканье мониторов и едва слышное шипение кислородной трубки.

Лукас сидел на самом краю узкой кровати, скрючившись в неудобной позе. Его голова лежала на подушке совсем рядом с плечом Макс, так близко, что он мог чувствовать слабое тепло, исходившее от её кожи.

— Парень, тебе нужно поспать дома. Ты здесь уже вторые сутки, — в десятый раз за вечер повторила медсестра, заглядывая в палату. — Мы присмотрим за ней.

Лукас даже не поднял головы. Он лишь плотнее сжал пальцы, лежавшие поверх одеяла, рядом с её забинтованной рукой.
— Я никуда не уйду, — его голос был хриплым от усталости, но твердым, как камень. — Она проснется, и первое, что она должна увидеть — это то, что я здесь. Что она не одна в этой темноте.

Врачи качали головами, шептались о «синдроме» и «изнурении», но в конце концов оставили его в покое. Они не понимали главного: для Лукаса уйти из этой палаты означало сдаться. А Синклеры никогда не сдаются. Особенно когда дело касается Макс Мейфилд.

На тумбочке стоял старый радиоприемник. Лукас включал его на самую минимальную громкость, чтобы музыка Кейт Буш едва уловимой вибрацией наполняла комнату. Он верил — нет, он *знал*, — что где-то там, за завесой комы, Макс слышит эти звуки. Что они служат ей маяком, не дающим окончательно потеряться.

Сон настиг его внезапно. Глаза, красные от лопнувших сосудов, закрылись сами собой. Во сне он больше не видел Векну или сломанные кости. Ему снилось калифорнийское солнце, скейтборд и смех Макс — дерзкий, живой, настоящий.

Он спал, уткнувшись носом в изгиб её плеча, а его рука инстинктивно оберегала её, словно он был живым щитом между ней и всем миром. Он был её якорем. Её голосом в тишине. И пока он был рядом, у Макс всегда была причина вернуться назад.