Глава 33

«По эту сторону смерти»

Из палаты, разумеется, никто не ответил.
Я тут же почувствовала себя идиоткой.
— Прекрасно, Баар. Постучись человеку, который физически не может тебе ответить.

Я осторожно нажала на ручку и приоткрыла дверь. Первым в глаза бросился дневной свет. Шторы были раздвинуты, и октябрьское солнце почти полностью заливало небольшую палату, отражаясь от металлических деталей стойки с инфузионными растворами и заставляя меня на секунду прищуриться. Потом взгляд переместился на кровать. И я остановилась.

Наверное, где-то глубоко внутри я ожидала увидеть того же человека, которого запомнила в ту ночь. Бледного, неподвижного, залитого кровью настолько, что даже определить, какого цвета была его кожа, удавалось с трудом. Человека, которого двадцать с лишним других тел уже почти приняли за своего.  Вместо этого на кровати лежал живой мужчина.
Теперь, когда кровь перестала скрывать его лицо, я наконец смогла рассмотреть его по-настоящему. На вид чуть за сорок. Правильные, будто выточенные черты лица, высокий лоб, резко очерченные скулы и тяжёлая линия подбородка придавали ему то самое выражение, которое почему-то принято называть породистым. Даже сейчас, после нескольких суток борьбы за жизнь, в его внешности оставалось какое-то врождённое достоинство, не имевшее ничего общего с высокомерием. Лёгкая небритость уже успела обозначить подбородок и щёки, делая лицо ещё более жёстким, словно последние несколько дней никто не позволял себе думать о подобных мелочах.
Но больше всего неожиданно цепляли глаза.
Голубые.
Удивительно спокойного, почти холодного оттенка, который обычно бывает у зимнего неба за несколько минут до снегопада. Сейчас они казались уставшими, но оставались удивительно ясными и внимательными, будто он пытался запомнить каждого человека, входившего в эту палату.

Бледный, измученный, окружённый трубками и проводами, с повязкой на шее и одеялом, натянутым почти до груди, но совершенно определённо живой. Его глаза были открыты. И смотрели прямо на меня.
Я почему-то не сразу вошла. Несколько секунд продолжала стоять возле двери, держась пальцами за ручку, словно мне требовалось какое-то дополнительное подтверждение увиденного.
Монитор возле кровати негромко отсчитывал сердечный ритм. Пик. Пауза. Пик.
Я невольно посмотрела на экран. Сердце билось. Самая обыкновенная вещь на свете.
И почему-то именно от неё внутри стало странно тепло.

— Ну надо же... — тихо произнесла я. — А вы действительно живой.

В глазах мужчины что-то изменилось. Кажется, он улыбнулся. По крайней мере попытался, потому что уголок его рта едва заметно приподнялся. Я наконец отпустила дверную ручку и вошла в палату.
— Простите. Наверное, это не самое удачное приветствие.

Я подошла немного ближе, но остановилась на вполне комфортном для себя расстоянии от кровати.
— Ева Баар.

Представляться судебно-медицинским экспертом я почему-то не стала. Сейчас это звучало бы почти как угроза. Тед медленно моргнул, продолжая внимательно меня рассматривать.
— Доктор Хартман сказал, что говорить вы пока не можете, поэтому предлагаю сделку. Я буду задавать вопросы, на которые можно ответить кивком, а если начну вас раздражать, моргните три раза.

Он несколько секунд неподвижно смотрел на меня. А потом демонстративно моргнул.
Раз. Второй. Третий.
Я застыла. В его глазах совершенно отчётливо появилась насмешка, после чего я невольно покачала головой.
— Нет... чувство юмора после массивной кровопотери обычно не входит в список ожидаемых осложнений.

Тед снова едва заметно улыбнулся глазами.
— Это даже немного обидно. Я надеялась застать вас совершенно беспомощным пациентом.

Он вопросительно приподнял бровь.
— А теперь вижу, что вы уже нашли способ коммуницировать с окружающими.

В ответ он медленно пожал одним плечом, насколько позволяли многочисленные провода. Я тихо усмехнулась.
— Ладно. Тогда начнём с самого простого.

Я кивнула в сторону монитора.
— Больно?

Он немного подумал и слегка качнул ладонью из стороны в сторону.
— Терпимо?

Кивок.
— Хорошо.

Я машинально перевела взгляд на дренажи, повязку на шее и инфузионную систему.
Работали они красиво. Хартман явно не преувеличивал, говоря, что операция прошла успешно. Несколько секунд мы снова молчали. Странное молчание, но на удивление не тяжёлое. Скорее... спокойное.
Наверное, именно таким бывает разговор людей, которым пока нечего скрывать друг от друга.
Я неожиданно поймала себя на мысли, что уже несколько минут совершенно спокойно нахожусь в одной комнате с человеком и не испытываю привычного желания увеличить расстояние между нами.
Любопытно. Может быть, потому что он лежал. Или потому, что сейчас ему было совершенно не до нарушения чужих границ.
Я подтянула стоявший возле стены стул и села.
— Доктор Хартман сказал, что ваш сын завтра прилетит.

На этот раз Тед кивнул значительно увереннее. При слове «сын» его взгляд неожиданно стал мягче. Я заметила это почти автоматически.
— Это хорошо.

Он снова кивнул. Потом неожиданно поднял руку, очень медленно. Каждое движение давалось ему с заметным усилием. Я уже собиралась спросить, что случилось, когда он вытянул указательный палец и сначала показал на меня. Потом перевёл его на собственную грудь. Потом вопросительно посмотрел мне в глаза.
Я нахмурилась.
— Вы спрашиваете... кто я?

Он едва заметно кивнул. Я не могла не улыбнуться.
— Вообще-то это справедливый вопрос.

Несколько секунд я молчала. Потом всё-таки сказала:
— Я врач.

На этом можно было остановиться. Но почему-то не получилось. Он ведь все равно узнает.
— Судебный врач.

Голубые глаза внимательно смотрели на меня, не меняя выражения. Ни испуга.
Ни недоумения. Только интерес.
Я тихо выдохнула.
— И... именно поэтому мы вообще сейчас разговариваем.

Он несколько секунд неподвижно смотрел на меня. А потом очень медленно нахмурился.
Я почти увидела, как в его голове начинают складываться отдельные кусочки произошедшего. Именно в этот момент дверь палаты негромко открылась. На пороге появился доктор Хартман.
Он перевёл взгляд сначала на меня, потом на Теда и неожиданно улыбнулся.
— Вижу, вы уже познакомились.

Затем совершенно буднично добавил:
— Мистер Корнер, познакомьтесь как следует. Перед вами человек, который отказался отправлять вас в морг.

Тед медленно перевёл взгляд с Хартмана на меня, затем снова посмотрел на хирурга, словно пытался понять, правильно ли вообще понял смысл только что сказанных слов. В его голубых глазах появилось совершенно отчётливое удивление. Он вопросительно приподнял брови, ожидая подтверждения.
Хартман спокойно кивнул.
— Именно так. Когда вас доставили в клинику, вы  почти считались погибшим. Доктор Баар оказалась единственным человеком, который решил ещё раз проверить то, что все остальные уже приняли за очевидный факт. Если бы она тогда не остановилась возле вашей кровати ещё на несколько секунд, мы бы с вами сейчас совершенно точно не разговаривали.

Я почувствовала, как внутри мгновенно появилось знакомое чувство неловкости. Никогда не любила, когда подобные вещи произносили вслух.
— Вообще-то всё было немного иначе, — спокойно возразила я, переводя взгляд на Хартмана. — Я всего лишь заметила то, что не должна была пропустить. А спасли его уже вы.

Хирург лишь добродушно улыбнулся.
— Знаете, что мне всегда нравилось в медиках?

Я вопросительно посмотрела на него.
— Что?

— Мы постоянно пытаемся отдать собственные заслуги кому-нибудь другому.

Я невольно усмехнулась.
— Потому что это правда.

— Нет, доктор Баар, — мягко покачал головой Хартман. — Это профессиональная привычка. Но иногда стоит признать очевидное. В ту ночь каждый сделал свою часть работы. Вы нашли пациента. Мы получили возможность его оперировать. Без любого из этих этапов результат оказался бы совершенно другим.

Пока мы разговаривали, Тед продолжал внимательно наблюдать за нами, словно постепенно складывал в голове события последних дней в единую картину. Его взгляд вновь остановился на мне. На этот раз в нём уже не было прежнего удивления. Скорее какое-то спокойное, очень человеческое понимание, от которого мне неожиданно стало не по себе. Я неловко отвела взгляд.
— Пожалуйста, не смотрите на меня так.

Он слегка нахмурился.
— Мне становится крайне неуютно.

В уголках его глаз мелькнула едва заметная улыбка.
— Вот только не надо делать вид, что это я совершила что-то невероятное. Любой хороший судебный медик поступил бы точно так же.

Тед несколько секунд продолжал смотреть на меня, после чего очень медленно поднял правую руку. Движение далось ему с заметным трудом. Я машинально проследила за его ладонью, не сразу понимая, что именно он собирается сделать. Лишь когда его рука остановилась между нами, а раскрытая ладонь слегка повернулась ко мне, до меня наконец дошёл смысл этого простого жеста.
Он хотел поблагодарить меня. Наверное, любой другой человек на моём месте автоматически сделал бы шаг вперёд и пожал протянутую руку. Для большинства людей подобное движение вообще не требует никаких раздумий.
Я же почувствовала, как всё тело непроизвольно напряглось. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.
— Простите...

Слова дались неожиданно тяжело.
— Я... не могу.

Он внимательно посмотрел мне в глаза, затем медленно перевёл взгляд на собственную ладонь и так же спокойно опустил её обратно на одеяло, не пытаясь настоять. Именно это почему-то тронуло меня сильнее всего. Никакого недоумения. Никакой обиды. Никакого привычного: «Да ладно, всего одно рукопожатие».
Он просто сразу принял мой отказ, словно уважение к чужим границам казалось ему совершенно естественной вещью. Я неожиданно почувствовала, как внутри становится немного спокойнее.

Хартман, молча наблюдавший за этой короткой сценой, перевёл взгляд сначала на меня, потом на Теда и едва заметно улыбнулся.
— Кажется, вы успели понять друг друга значительно быстрее, чем успели познакомиться.

Я тихо выдохнула.
— Возможно... просто некоторые вещи не требуют объяснений.

Тед медленно кивнул, и почему-то именно этот короткий кивок оказался красноречивее любых слов, которые он сейчас всё равно не смог бы произнести.

Попрощавшись с мужчиной, я дала ему возможность отдохнуть и покинула палату.
Я медленно вышла в длинный больничный коридор. Здесь всё продолжало жить своей обычной жизнью. Где-то звякнула металлическая тележка с инструментами, мимо быстро прошла медсестра, негромко переговариваясь с санитаром, из соседней палаты доносился приглушённый звук работающего телевизора.
Я неторопливо спустилась на первый этаж, вышла через центральный вход и остановилась возле своей машины. Садиться за руль почему-то совершенно не хотелось.
Я прислонилась спиной к прохладной двери автомобиля и подняла лицо к осеннему солнцу.
Странные были ощущения. Не радость.
Не облегчение, и уж точно не гордость. Скорее какое-то тихое внутреннее спокойствие, которого мне отчаянно не хватало последние несколько дней.
Я закрыла глаза.

Наверное, именно так чувствует себя человек, который наконец дочитал книгу, всё это время боясь открыть последнюю страницу.
Финал оказался хорошим. По крайней мере... для одного человека. Я невольно усмехнулась. За последние годы мне слишком редко доводилось видеть людей дважды. Обычно первая встреча происходила тогда, когда они ещё были живы.
А вторая... уже в секционной. С Тедом всё получилось наоборот.
И почему-то именно эта мысль грела сильнее всего. Я открыла глаза и посмотрела на окна хирургического отделения.
Странно.
Я так и не смогла объяснить самой себе, почему судьба совершенно незнакомого мужчины вдруг стала для меня настолько важной.

Но, пожалуй, впервые за долгое время мне и не хотелось искать этому рациональное объяснение. Иногда достаточно просто знать, что человек остался по эту сторону смерти.
Я глубоко вдохнула прохладный воздух, открыла машину и наконец села за руль.
Теперь можно было ехать домой.

Всю дорогу домой я почти не замечала ни улиц, ни светофоров, ни людей, которые неторопливо переходили дорогу, словно этот день ничем не отличался от сотен предыдущих. Перед глазами раз за разом всплывало лицо Теда. Не то, каким я увидела его впервые, залитым кровью и уже почти записанным в число погибших, а сегодняшнее. Живое. Уставшее. Смешливое. И почему-то именно эта едва заметная улыбка, которую он сумел подарить мне, несмотря на трубку в шее, никак не желала исчезать из памяти.
Когда я наконец открыла дверь квартиры, меня встретила привычная тишина. Та самая, которая иногда казалась спасением, а иногда, наоборот, становилась слишком громкой. Я медленно сняла пальто, аккуратно повесила его на вешалку и, не включая свет, прошла на кухню. Холодильник тихо загудел, когда я открыла дверцу. Несколько секунд я просто смотрела внутрь, будто надеялась обнаружить там ответ хотя бы на один из вопросов, которые последние дни бесконечно крутились у меня в голове. Вместо ответов обнаружилась бутылка белого вина.

Этого было вполне достаточно. Я достала высокий бокал и налила совсем немного, ровно столько, чтобы почувствовать вкус, а не забыться. Первый глоток оказался холодным, сухим, с лёгкой кислинкой, но даже он не смог перебить ощущение какой-то непривычной пустоты внутри. Не тяжёлой. Скорее странной. Словно последние несколько дней настолько плотно заполнили мою жизнь событиями, что теперь организм никак не мог понять, почему вокруг наконец стало тихо. Я медленно вышла из кухни, собираясь по привычке направиться в спальню, но уже в следующую секунду остановилась. В дальнем углу гостиной, возле большого окна, по-прежнему стоял электронный синтезатор. Накрытый плотным тёмным чехлом.
Я неподвижно смотрела на него несколько долгих секунд. Восемь месяцев. Ровно восемь месяцев я не играла.

После того дня, когда отец собственноручно подписал документы о моей госпитализации в психиатрическую клинику, музыка перестала существовать. Не потому, что я разучилась играть. Наоборот. Именно потому, что слишком хорошо помнила, кем была до этого дня. Вернувшись домой после лечения, я просто накрыла инструмент чехлом. И больше ни разу его не открывала, за исключением одного дня, когда у меня был ушиб плеча.
Иногда я вытирала с него пыль. Иногда машинально поправляла ткань, если она съезжала набок. Но ни разу не позволила себе сделать то единственное движение, которое сейчас почему-то казалось самым трудным.
Я медленно поставила бокал на подоконник.
Несколько секунд просто стояла, рассматривая чехол, словно между мной и инструментом находилось не два шага, а целая жизнь. Потом глубоко вдохнула.
Протянула руку и одним плавным движением стянула ткань вниз.

Чехол мягко соскользнул на пол, открывая знакомые чёрно-белые клавиши. Они выглядели почти новыми. Чистыми.
Я невольно усмехнулась. Странно. Я ведь не играла восемь месяцев. Но, оказывается, всё это время продолжала ухаживать за инструментом так, словно однажды обязательно собиралась к нему вернуться.
Только сама себе в этом ни разу не призналась. Я медленно подошла ближе и остановилась прямо перед клавиатурой.
Пальцы зависли над клавишами, так и не решаясь коснуться их.

Наверное, я боялась не того, что забыла. Я боялась вспомнить.
Медленно вдохнув, я всё-таки опустила руки.
Первая нота прозвучала почти неслышно.
Одинокая, робкая. Будто инструмент тоже не был уверен, имеет ли право нарушать эту восьмимесячную тишину.
Следом появилась вторая. Потом третья.
Я не играла никакого произведения. Не вспоминала партитуры, не искала знакомых мелодий.Пальцы двигались сами, словно всё это время музыка терпеливо ждала где-то глубоко внутри, пока я наконец перестану её удерживать.

Сначала звуки ложились осторожно, почти боязливо, будто проверяя, выдержу ли я собственное прошлое. Но с каждой новой секундой что-то внутри начинало ломаться.
Нет.
Освобождаться. Я перестала думать о правильных нотах. Перестала слышать собственное дыхание. Перестала существовать как судебно-медицинский эксперт, привыкший раскладывать всё по полочкам, искать причины, анализировать, объяснять. Осталась только женщина, которая слишком долго делала вид, что у неё всё под контролем.
Правая рука неожиданно сорвалась вперёд.
Левая ответила сразу же. Комната мгновенно наполнилась музыкой.
Резкой. Неровной. Живой. В ней не было ничего спокойного. Каждый аккорд звучал так, будто я годами пыталась прокричать что-то, не имея права открыть рот.

Пальцы летали по клавишам всё быстрее.
Я уже не играла. Я дралась. С собой, с воспоминаниями, с отцом, с психиатрической клиникой. С тем вечером в гостиничном номере. С Робертом. С собственным телом, которое вдруг решило жить по законам, не имевшим ничего общего со здравым смыслом.
В какой-то момент мне показалось, что инструмент перестал успевать за тем, что происходило внутри меня. Я ударяла по клавишам всё сильнее. Не потому, что хотела сыграть громче.
Потому что впервые за очень долгое время позволила себе перестать быть правильной.
Позволила боли наконец перестать молчать.
Музыка больше не была красивой. Она была честной.
И, наверное, именно поэтому звучала так правильно.

Я не знала, сколько прошло времени.
Пять минут. Двадцать. Может быть, час.
Я не слышала ничего, кроме роящихся внутри эмоций, которые наконец нашли язык, понятный им одним. И только резкий глухой удар заставил меня остановиться.
Бум.
Я даже не сразу поняла, что произошло.
Через несколько секунд удар повторился.
На этот раз настойчивее. Бум. Бум.
Кто-то стучал в стену. Я замерла, продолжая удерживать пальцы на клавишах.
За стеной повисла короткая тишина.

А затем приглушённый мужской голос раздражённо произнёс:
— Да дайте же человеку пострадать в тишине!

Я несколько секунд неподвижно смотрела перед собой. А потом... тихо рассмеялась. Не потому, что было смешно.
Потому что сосед, сам того не подозревая, только что совершенно точно описал всё, что происходило у меня внутри.

Дом наконец затих.
Я подняла с пола чехол от синтезатора, машинально набросила его обратно на инструмент и, подхватив почти пустой бокал, медленно направилась в спальню. Сил больше не осталось. Ни на размышления.
Ни на самобичевание. Ни даже на попытки убедить себя, что всё происходящее имеет хоть какое-то логичное объяснение.
Я буквально рухнула на кровать лицом вниз, даже не потрудившись укрыться одеялом.
Подушка приятно холодила щёку. И почти сразу в нос ударил знакомый запах.
Я устало прикрыла глаза. Несколько секунд просто лежала неподвижно, позволяя усталости окончательно вытеснить все мысли из головы. Потом медленно вытянула руку в сторону. Пальцы почти сразу нащупали гладкую шёлковую ткань.
Я лениво провела по ней кончиками пальцев.
Поймала себя на едва заметной, совершенно глупой улыбке. И, так до конца и не осознав, что именно делаю, машинально намотала галстук на запястье, подтягивая его ближе к себе, словно это было самым естественным движением на свете.

— Это ничего не значит... — почти неслышно пробормотала я уже сквозь подступающий сон.

Наверное, я хотела убедить в этом саму себя.
Не получилось. Сон забрал меня раньше, чем я успела придумать ещё хоть один аргумент.