Глава 4

                « Что пульсирует в груди»

Машина урчала ровно, ловко маневрируя в оживленном потоке. Только руки немного подрагивали — мелкая дрожь, не от холода, а от чего-то глубже. Я смотрела на свои пальцы, сжимающие руль, и думала — вот нужно ему было появиться снова на моем горизонте. Ненавижу!
Я попыталась расслабиться и сосредоточиться на дороге. Запах кофе, электричества и его парфюма, до сих пор стояли у меня под носом. Прекрасно. Теперь он снова в моей голове. Я открыла окно в машине посильней, обманывая себя тем, что так этот запах исчезнет .

—Чёрт,– выдохнула я, ударив ладонью по рулю.

В сумке пришло уведомление на рабочий пейджер, не отрываясь от дороги я достала прибор и перевернула маленький экран к себе, мигнуло сообщение:
« Хирургия. Фибрилляция желудочка.Операция: Аортокоронарное шунтирование. »
Супер. Теперь и работа на вечер появилась. Мой единственный стабилизатор. Жаль что такой скучный случай, после долгого перерыва.

Через десять минут я уже парковалась у бокового входа в корпус патанатомии. Сырой воздух пах антисептиком и чем то металическим— привычным, почти домашним. Сегодня здесь было шумно. Сезон ординатуры— по коридорам бегали молодые студенты, переговариваясь, путаясь в бахилах, кто-то смеялся, кто-то пытался не глядеть на каталку с чёрным мешком.
Я остановилась на пороге и закрыла глаза на пару секунд и вдохнула в полные легкие запах родных стен.
Боже. Как же я скучала по этому месту. Вот он — мой воздух.
Не кофе. Не сентябрьский ветер.
Не университет, где все слишком живые и громкие. А это — холодный, стерильный запах, под которым скрывается металл, цемент и кровь. Ровное эхо шагов под сводами коридора. Гул вентиляции, напоминающий тяжелое дыхание огромного зверя, спящего глубоко под землей.
Я сделала шаг вперёд — и почувствовала, как пальцы, сведённые судорогой после встречи с Робертом, медленно отпускают руль в памяти. Здесь, в этом здании, я не дрожу. Здесь я – на своей территории.

Пальто ловко соскользнуло с плеч, когда я сняла его и закинула на руку. Шпильки чётко щёлкнули по плитке – звук, который в других местах перерастал бы в хищный, резкий, а здесь... здесь он звучал как приветствие. Как будто стены узнали меня. И я их.
Я прошла мимо ординаторов, которые сразу притихли, увидев меня. Кто-то шепнул:
— Это Баар...
—Та самая?...
—Говорят, она недавно...

Я даже не повернула голову. Пусть шепчут. Пусть бояться. Страх делает людей внимательными. Запах формалина ударил навстречу сильнее, густее. Да. Вот он — настоящий дом. Живая жизнь — выматывает. Мертвая — стабилизирует.
Когда я открыла дверь в предчистую, сердце, которое всю дорогу колотилось от злости, ударилось о рёбра... и успокоилось.
Ровно. Отточенно. Чётко – как метроном.
Я повела плечами, расслабляя их, и поймала свое отражение в стекле шкафчика: строгий взгляд, рваная чёлка, алое пальто на сгибе локтя, губы поджаты, но уже не дрожат.
Ну наконец-то.

— Баар я чувствую твою ауру! — раздался знакомый голос  из глубины коридора.
Улыбка сама собой осветила моё лицо.
Гарет.

Я остановилась напротив заветной двери.
В ординаторской пахло кофе и антисептиком. Гарет, как всегда сидел на диване, облокотившись на спинку.  Волосы спутаны, очки висят на кончике носа, рубашка небрежно расстегнута на несколько пуговиц, а в руке — кружка, с чем-то, что по цвету скорее напоминало нефть. Я подошла сзади, склонилась к нему, и коснулась губами его щеки, оставляя след прозрачного блеска:

— Я так скучала, мой милый Гарет. Как ты?

Он чуть повернул голову, улыбнувшись:
— Лучше, чем вчера, но всё ещё на кофе и наглости.

— Я ведь просила,— прошептала я, проходя мимо и кидая взгляд на его кружку. — Твоя печень и так на грани профдеформации.

— После той встречи в лесу с грязным ножом. Поверь, она закалённая, — он хмыкнул, откинувшись поудобней на диван и внимательно следя за каждым моим движением. — Меня теперь вообще сложно добить.

— Ты всегда был слишком упрям, что бы умирать. Но мне нравится это.

— А ты слишком красива, что бы преподавать патанатомию,– парировал он. — Серьезно, Ева, как студенты вообще могут слушать лекции, когда ты ходишь в этом.

Он указал на моё обтягивающее черное платье, с весьма аппетитным вырезом на груди.

—Ну во-первых, я стою в медицинском халате. А во-вторых, пусть тренируются на самоконтроль,– ответила я с лёгкой улыбкой, доставая резинку и убирая волосы в небрежный хвост. — Это полезный навык для работы с телами.

Гарет улыбнулся шире — так, как он улыбался только мне. Тепло, чуть уставше, но искренне. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на облегчение. Не показное — настоящее, от которого грудь будто заполняет мягким, тёплым воздухом.

—Чёрт...– он провёл рукой по лицу, откидывая непослушные волосы назад. — Я, кажется, правда рад тебя видеть сильнее, чем стоило бы.

Я усмехнулась, подходя ближе.
Он всегда так делал — говорил обыденные вещи так, будто за ними скрыто что-то большее.
— Говори как есть, ты скучал!

—Скучал,– признался он без привычного сарказма, задержав взгляд чуть дольше, чем положено коллегам. — Тут без тебя как-то... слишком тихо. Даже студенты реже падают в обморок.

—Да ладно,— фыркнула я, – ты же всегда мечтал о тишине.

— Мечтал. Но...- он чуть наклонился вперёд, локти легли на колени, пальцы переплелись. —Тишина. Она другая, когда тебя нет.

— Какой же ты романтик доктор Ленц.
Сердце дрогнуло. Совсем чуть-чуть, невесомо, почти физиологически — но я почувствовала.
Я подошла к столу, скинула сумку, потянулась, чувствуя как ткань платья натягивается по спине.
Гарет не отвёл взгляд. Конечно. Он никогда не отводил.

—А ты всё такая же,— сказал он тихо. — Яркая. И страшно живая среди этого всего. Но что-то явно поменялось.

—Ну а ты, всё такой же сентиментальный,— ответила я, широко улыбаясь. — Но делаешь вид, что нет.

Он поднялся и подошёл ближе. На расстоянии запаха кофе. Запаха антисептика. Дома.
— Только с тобой Ева,— сказал он едва слышно. — Только с тобой.

Мне пришлось отвернутся, что бы этот тёплый, почти болезненный ком в груди не стал слишком заметен.

—Ладно,- выдохнула я, скрывая улыбку. — Пойдем работать. Мне обещали смерть на операционном столе. Хочу посмотреть, что там натворили.

—Пойдем,- отозвался он, и в голосе сливалось то самое – облегчение от того, что я снова здесь.

Гарет взял папку со стола, придержал мне дверь, чуть коснувшись ладонью моей спины – невесомо, почти рефлекторно. Но я почувствовала.
И это было... Правильно. Его тихая поддержка, заставляла почувствовать то самое чувство азарта. В секционной было прохладно. Лампы над столом давали ровный холодный свет, отражающийся от металлических поверхностей. Мы уже были переодеты: маски, перчатки, зелёные халаты, бахилы — всё привычно, почти ритуально.

На столе — мужчина лет шестидесяти пяти.
Лицо спокойное, умиротворённое.
Серое пятно посмертной бледности легло под скулы, но это был один из тех умерших, что выглядят так, будто просто уснули. Я подошла к старому проигрывателю в углу, протёрла поверхность перчаткой и включила тихую, тонкую мелодию — Моцарт, Andante, едва слышно, будто на грани дыхания.

За спиной послышался протяжный стон Гарета.
— Дааа... — он запрокинул голову. — Как давно я этого не слышал. Божественно.

— Держи при себе возбуждение, доктор Ленц, — усмехнулась я, поправляя маску.

Он фыркнул:
— Не обещаю. Странная ты женщина всё таки.

— Почему?

— Потому что без тебя тут реально скучно.

Я подошла к столу, взяла секционный нож, он — диктовальную трубку.
Как только я сделала первый разрез, всё вокруг словно обрело привычный порядок.
Наш дуэт — точный, отработанный до автоматизма.

— Институт никак тебя не испортил? — лениво спросил он, фиксируя первую запись.
— А то я переживал. Аудитории, студенты... слишком много живых людей вокруг.

— На удивление, живые ко мне тоже иногда тянутся, — хмыкнула я. — Хотя я пыталась выглядеть максимально угрожающе.

— Отлично выглядела, спорить не буду.

Я щёлкнула пинцетом, аккуратно раздвигая ткани.
— Лекции были нормальные. Первокурсники — как всегда: половина слушает, половина пытается не потерять сознание. Я им читала про разложение трупов после Пасхи. Честно — один парень реально перекрестился.

Гарет рассмеялся.
— Это ты на них действуешь, признавайся?

— Возможно, — пожала я плечами. — Возможно — контент.

Он сместился ближе, освещая другой угол тела.
— Ладно, — сказал он, делая вид, что говорит между делом. — А как на личном?

Я заглянула в него поверх маски.
— Началось, — протянула.

— Ну а что? Я столько месяцев жил без твоих драм. Мне нужно пополнить запас. Артур сильно постарался ограничить тебя. Да и ты не хитрила и не искала со мной контакта.

— Никаких драм нет. Работа и дом отца. Вот недели две назад вернулась к себе.– я чуть поморщилась.

— Ага, — протянул он подозрительно. — И вот это твое лицо "сейчас скажу гадость" о чём говорит?

— О том, что у меня завёлся новый поклонник. Профессор биохимии. Хендрикс.

— Ох чёрт... — Гарет даже замер на секунду. — Он же заносчивый.

— У него слюна собирается в уголках рта, — добавила я, делая тончайший надрез. — И он облизывает губы после каждого вопроса. Пытается за мной ухаживать.

— Боже... — голос Гарета дрогнул от смеха. — Что, правда?

— Я сегодня видела это слишком близко. Вблизи это выглядит... мокрее, чем из аудитории.

Он почти согнулся пополам, смех гулко отдался под маской.
— Моцарт, полный трупный покой и разговоры о слюне. Как же я скучал по нашему профессионализму.

— Мы лучшее, что есть в этой секции, — заметила я.

Он выровнялся, посмотрел на меня внимательней, чем следовало бы.
— И, чёрт возьми... — сказал он тихо. — Я правда рад, что ты вернулась, Ева.

И музыка... запах антисептика...
И холодная кожа под моими перчатками...
Всё вдруг стало таким знакомым, родным, почти правильным. Как будто моё сердце — где-то глубоко под рёбрами — наконец вернулось на анатомический стол, где ему и место.