Глава 30

                            «Даруя жизнь»

— Да ну нет... — почти беззвучно прошептала я. — Этого не может быть...

Я ещё несколько секунд неподвижно смотрела в глубину раневого канала, убеждая себя, что увиденное мне просто показалось. Такое иногда случалось после нескольких часов непрерывной работы, особенно когда перед глазами успевали смениться десятки тел, а усталость начинала незаметно вмешиваться в восприятие.
Но нет. Едва заметное движение повторилось. Настолько слабое, что его невозможно было увидеть, но направив луч фонаря под совершенно определённым углом. Я медленно поставила фонарь на край кровати, раскрыла свой инструментальный кейс и, не отрывая взгляда от раны, достала длинный анатомический пинцет.
Если внутри действительно застряла деформированная пуля или крупный металлический фрагмент, отражение света вполне могло создать иллюзию движения.
Другого объяснения у меня не было. Аккуратно разведя края раны инструментом, я наклонилась ещё ниже. Луч фонаря проник глубже. Я замерла затаив дыхание. В глубине раневого канала, почти полностью скрытый кровью, находился тонкий металлический предмет, больше всего напоминавший длинную хирургическую спицу или очень тонкий стилет, уходивший глубоко в брюшную полость. На первый взгляд его легко можно было принять за случайный отблеск металла, однако теперь было совершенно очевидно: это был не осколок и не деформированная пуля. Я медленно убрала пинцет.
Нет. Если этот предмет действительно проходил через крупный сосуд, любое неосторожное движение могло превратить относительно стабильное состояние в мгновенную катастрофу. Я осторожно коснулась пальцами сонной артерии. Ничего.
Слишком слабое наполнение... или мне просто мешали собственные перчатки.
Я переместила пальцы к лучевой артерии на запястье. Снова пусто.

— Нет... — почти беззвучно выдохнула я.

Несколько секунд я неподвижно сидела возле кровати, продолжая смотреть на рану, после чего вновь направила луч фонаря в её глубину. Именно тогда я снова увидела это.
Тонкая алая полоска едва заметно дрогнула.
Раз. Через несколько секунд ещё раз.
Я замерла снова. Нет... Этого просто не могло быть.
Не веря собственным глазам, я быстро обошла кровать, осторожно приподняла бедро погибшего и кончиками пальцев нащупала область бедренной артерии. Первые секунды не было ничего. Я задержала дыхание, полностью сосредоточившись на ощущениях под подушечками пальцев. Тишина.
И вдруг... Едва уловимый толчок. Настолько слабый, что его почти невозможно было почувствовать. Потом ещё один.
Редкий. Нитевидный. Но безошибочно живой. У меня внутри всё оборвалось. Я резко поднялась на ноги и почти бегом вышла в общий зал.

— Гарет!

Мой голос прозвучал настолько громко, что сразу несколько криминалистов одновременно подняли головы.
— Гарет, быстро сюда!

Шаги послышались почти сразу. Через несколько секунд в дверном проёме появился Гарет. На ходу он привычным движением поправил съехавшие на переносице очки, быстро окинул спальню взглядом и, заметив меня возле кровати, вопросительно поднял бровь.
— Баар, ты чего орёшь так, будто тут ещё один убийца появился?

Я молча смотрела на него несколько секунд, всё ещё пытаясь уложить в голове собственную находку.
— Гарет...

Он подошёл ближе, не задерживая взгляд на чем либо.
— Что случилось?

Я медленно перевела взгляд на мужчину, лежавшего посреди кровати.
— Он жив.

Несколько секунд в комнате стояла абсолютная тишина. Гарет даже не сразу понял смысл сказанного.
— Кто?

Я почувствовала, как собственный голос звучит непривычно тихо.
— Мужчина. Он живой.

Гарет коротко усмехнулся, будто решил, что ослышался.
— Ева, сейчас вообще не время для...

— Я серьёзно.

Я перебила его раньше, чем он успел закончить мысль.
— У него нитевидный пульс слабого наполнения. Я не смогла определить его на сонной и лучевой артериях, но бедренная артерия пульсирует. Очень слабо... но пульс есть. И посмотри на рану.

Я осторожно направила луч фонаря в глубину повреждения.
— Видишь?

Гарет наклонился над телом. Несколько долгих секунд он молча всматривался в раневой канал. Потом резко выпрямился.
Лицо изменилось мгновенно.
— Твою мать...

Он сорвался с места так быстро, что едва не снёс стоявший возле двери штатив криминалистов.
— Реанимационную бригаду сюда! Живо! Он жив!

Через несколько секунд в спальню вбежали двое фельдшеров с реанимационной укладкой. Гарет коротко указал на кровать.
— Баар утверждает, что пациент жив. Посмотрите сами.

Один из медиков сразу опустился возле мужчины, второй уже раскрывал укладку.
— Доктор, расскажите, что вы обнаружили.

Я подошла ближе к парням.
— При первичном осмотре мне показалось, что в глубине раневого канала застряла деформированная пуля, поэтому я взяла фонарь и попыталась рассмотреть повреждение более внимательно. Вместо пули я обнаружила тонкий металлический предмет, напоминающий длинную спицу, уходящую глубоко в верхний этаж брюшной полости. Трогать её я не стала, потому что, если она проходит через крупный сосуд, сейчас именно она удерживает кровотечение. После этого я попыталась определить пульс на сонной артерии, затем на лучевой, но ничего не почувствовала. Только когда проверила бедренную артерию, смогла определить нитевидный пульс очень слабого наполнения. Он едва различим, но он есть.

Один из фельдшеров молча подошёл к кровати и повторил мои действия. Сначала сонная артерия. Затем лучевая. Его лицо оставалось совершенно спокойным, пока он наконец не убрал руку.
— Не определяется.

Второй медик проверил ещё раз, значительно дольше прислушиваясь к собственным ощущениям, после чего тоже медленно покачал головой.
— Боюсь, доктор...

Я почувствовала, как внутри мгновенно вспыхнуло раздражение.
— Боитесь чего?

Он посмотрел на меня немного растерянно.
— Скорее всего, вы ошиблись.

Я несколько секунд молча смотрела на обоих, совершенно не понимая, как можно было остановиться после проверки двух периферических точек, если клиническая картина буквально кричала об обратном.
— Скажите честно... вас действительно учили работать с пациентами в состоянии геморрагического шока?

В комнате повисла неловкая тишина. Не дожидаясь ответа, я подошла к кровати, осторожно опустилась на одно колено и вновь положила пальцы в область паховой складки.
— Бедренная артерия располагается здесь. При таком объёме кровопотери периферический пульс может отсутствовать полностью, а центральный определяется только при очень внимательной пальпации. Не надо пытаться его искать. Его нужно почувствовать.

Я слегка сместила руку.
— Вот здесь.

Один из фельдшеров нехотя опустился рядом и повторил мои движения. Первые несколько секунд его лицо оставалось абсолютно спокойным, но затем брови едва заметно дрогнули.
Он сильнее прижал пальцы. Замер.
И почти сразу удивлённо поднял на меня глаза.
— Есть...

Второй мгновенно оказался рядом. Через несколько секунд и он молча кивнул.
— Господи... действительно есть.

Я медленно поднялась на ноги.
— Брадикардия на фоне массивной кровопотери. Сердце ещё работает, но едва справляется. И пока эта спица остаётся в ране, она хоть частично сдерживает кровотечение. Поэтому никто не прикасается к ней до операционной.

Больше вопросов ни у кого не возникло. Один из фельдшеров уже вскрывал ампулу атропина, второй подключал кардиомонитор и кислород, а Гарет, до сих пор не сводивший глаз с мужчины, лишь тихо выдохнул, будто только сейчас окончательно осознал, насколько близко они все подошли к тому, чтобы отправить в морг человека, у которого сердце всё ещё продолжало биться. Монитор ожил почти сразу. По экрану медленно поползла рваная линия, сопровождаемая редкими, ленивыми комплексами, между которыми тянулись мучительно длинные паузы.
Двадцать девять ударов в минуту.
Потом двадцать семь. Потом снова двадцать восемь.
— Начинаем транспортировку, осторожно, по моей команде, — негромко произнёс старший фельдшер.

Я машинально отошла на шаг, продолжая наблюдать за мужчиной. И именно в тот момент, когда его начали осторожно перекладывать на вакуумный матрас, грудная клетка вдруг судорожно поднялась в последнем глубоком вдохе, после чего резко застыла. Монитор изменил тональность.
Фельдшер мгновенно вскинул голову.
— Он перестал дышать!

В комнате всё пришло в движение одновременно. Один уже сжимал мешок Амбу, второй пытался открыть дыхательные пути, однако воздух практически не поступал в лёгкие, а грудная клетка оставалась неподвижной.
— Интубационный набор! Быстро!

Ларингоскоп появился в руках фельдшера почти мгновенно, однако уже через несколько секунд я увидела по его лицу то, что он ещё не успел произнести вслух.
Он ничего не видел. Кровь полностью закрывала обзор. Каждая секунда теперь стоила слишком дорого. Я увидела это раньше, чем он успел что-либо сказать.
Лезвие ларингоскопа уже находилось в полости рта, однако с каждой новой попыткой лицо фельдшера становилось всё напряжённее. Он осторожно менял угол, пытался улучшить обзор, убирал кровь отсосом, снова возвращался к голосовой щели, но лишь раздражённо выдохнул и коротко покачал головой.
— Не вижу... Чёрт, ничего не вижу.

Мужчина рядом уже продолжал безрезультатно сжимать мешок Амбу. Воздух практически не проходил. Грудная клетка оставалась неподвижной, а монитор всё реже выдавал одинокие комплексы, между которыми повисали пугающе длинные паузы.
— Сатурация падает.

— Семьдесят...

— Шестьдесят восемь...

В спальне вдруг стало слишком тихо. Не потому, что люди перестали двигаться. Потому что каждый одновременно понял одно и то же. Времени больше не оставалось.
Фельдшер резко захлопнул укладку и начал лихорадочно искать нужный набор.
— Подготовьте крикотиреотомию...

Я смотрела на его руки. Он делал всё правильно. Абсолютно правильно, только слишком медленно. Я уже видела подобное выражение лиц на практике в университете. Оно появлялось у врачей тогда, когда мозг ещё продолжал последовательно выполнять каждый этап алгоритма, а организм пациента уже жил совсем по другим законам. Мои глаза сами нашли скальпель. Я не успела даже подумать, как рука потянулась быстрее.

— Доктор...

Фельдшер только повернул голову, когда инструмент уже оказался у меня в ладони.
Я мгновенно оказалась возле изголовья кровати. Пальцы привычно нашли анатомические ориентиры. Перстневидный хрящ. Щитовидный. Между ними... Есть.
В голове не осталось ни одной лишней мысли. Только анатомия и желание все сделать правильно. Только движения, которые невозможно забыть, если однажды выучил их достаточно хорошо.
— Трубку, — спокойно произнесла я, не повышая голоса.

Никто даже не успел возразить. Скальпель уже сделал короткий уверенный разрез.
Я быстро расширила отверстие зажимом.
— Трубку.

На этот раз мой голос прозвучал жёстче.
Фельдшер словно очнулся. Не говоря ни слова, он вложил мне в руку дыхательную трубку. Я осторожно направила её в сформированное отверстие.
— Амбу.

Мешок оказался в моих руках почти мгновенно. Первое сжатие. Грудная клетка наконец медленно поднялась.
Второе. Воздух прошёл значительно легче.
Третье. Монитор коротко пискнул.
Пауза. И ещё один комплекс. Фельдшер, не отрывая взгляда от экрана, почти шёпотом произнёс:
— Есть вентиляция...

Я лишь коротко кивнула, продолжая ритмично сжимать мешок.
— Не останавливаемся.

Комната, ещё несколько секунд назад напоминавшая место, где смерть окончательно одержала победу, неожиданно наполнилась совершенно другим движением. Кто-то уже освобождал проход, кто-то распахивал двери, кто-то выкрикивал в рацию, чтобы у главного входа немедленно подготовили каталку.
— Выносим!

Носилки плавно подняли. Я не отходила ни на шаг. Одной рукой продолжая удерживать трубку в правильном положении, другой размеренно сжимая мешок Амбу, я вышла вместе с бригадой в коридор, прекрасно понимая, что теперь каждая минута дороги до операционной будет иметь значение не меньшее, чем всё, что произошло в этом доме за последние полчаса. Мы быстро прошли через спальню, затем пересекли огромный зал, где криминалисты и оперативники на несколько секунд буквально замерли, провожая нас взглядами. Кто-то автоматически сделал шаг в сторону, освобождая проход, кто-то помог придержать дверь, кто-то уже передавал по рации информацию о том, что среди погибших обнаружен выживший.

Гарет шёл рядом со мной почти до самой лестницы. Спускаясь вниз, он лишь однажды посмотрел на мужчину, затем перевёл взгляд на монитор, где зелёная линия всё ещё неохотно, но продолжала рисовать редкие комплексы. Он тяжело выдохнул.
— Даже не верится... Среди такого количества погибших... Ева, ты удивила меня в очередной раз.

Я ничего не ответила. Сейчас было не до разговоров. Каждое сжатие мешка Амбу я выполняла практически машинально, уже не думая о движениях. Вдох. Пауза. Выдох. Снова вдох.
Когда мы оказались внизу, возле распахнутых входных дверей, нас уже ждала реанимационная бригада. Носилки быстро закатили в автомобиль скорой помощи, внутри которого всё было заранее подготовлено для продолжения реанимационных мероприятий. Я уже собиралась подняться следом, когда почувствовала, как Гарет осторожно коснулся моего плеча. Я обернулась.
Он выглядел непривычно серьёзным.
— Ева.

— Что?

Он бросил быстрый взгляд в сторону дома, где работа только начиналась.
— Поезжай с ними.

Я молча ждала продолжения.
— Если этот человек действительно выкарабкается, то только потому, что ты заметила то, что не заметил никто из нас. Передай его хирургам лично. Расскажешь им всё с самого начала, каждую мелочь, которую успела увидеть.

Он на секунду замолчал.
— А здесь... мы справимся.

Я вопросительно посмотрела на него.
— Уверен?

Гарет коротко кивнул.
— Более чем. Нам всё равно предстоит принимать тела в морге до самого утра. Закончишь в больнице, приезжай туда. Буду ждать тебя уже в секционной. Похоже, сегодняшняя ночь только начинается.

Я лишь молча кивнула. Сейчас не было смысла спорить.
Я поднялась в салон реанимобиля, сразу занимая место возле головы пострадавшего, снова крепко фиксируя рукой дыхательную трубку, пока один из фельдшеров захлопывал задние двери.
Через мгновение двигатель глухо взревел.

Автомобиль плавно тронулся с места, а уже через несколько секунд, включив проблесковые маячки и сирену, стремительно сорвался в ночной город, унося с собой единственного человека, которому этой ночью смерть, возможно, ещё не успела вынести окончательный приговор.
Сирена ещё продолжала надрывно разрезать ночной город, когда автомобиль скорой помощи резко свернул на территорию университетской клиники. Не успели колёса окончательно остановиться, как задние двери уже распахнулись, и внутрь одновременно поднялись несколько сотрудников приёмного отделения.

— Мужчина, ориентировочно сорок пять лет, проникающее ранение верхнего отдела брюшной полости, выраженная брадикардия, остановка самостоятельного дыхания, экстренная крикотиреотомия на догоспитальном этапе, вентиляция мешком Амбу продолжается, гемодинамика нестабильна, но сохраняется, — быстро доложил один из фельдшеров, пока носилки уже выкатывали наружу.

Я не отходила ни на шаг.
Продолжая удерживать дыхательную трубку, я шла рядом с каталкой вплоть до дверей экстренной операционной, где нас уже ожидала целая бригада хирургов. Высокий мужчина в тёмно-зелёном операционном костюме быстро взглянул сначала на пациента, затем на меня.
— Кто выполнял доступ?

— Я.

Он коротко кивнул.
— Докладывайте.

Я заговорила сразу, стараясь не упустить ни одной детали.

— Мужчина был ошибочно принят за погибшего. Во время первичного осмотра обнаружила крайне слабую пульсацию в глубине раневого канала. Пульс на сонных и лучевых артериях не определялся. На бедренной артерии сохранялся нитевидный, крайне слабого наполнения. Предположительно инородное тело в верхнем отделе брюшной полости, визуально напоминающее длинную металлическую спицу. Извлекать не пытались. После введения препаратов развился приступ выраженной брадикардии с последующим параличом дыхательной мускулатуры. Выполнена экстренная крикотиреотомия. Всё время транспортировки проводилась искусственная вентиляция лёгких.

Хирург слушал, не перебивая, лишь изредка задавая короткие уточняющие вопросы, одновременно продолжая осматривать пациента. Затем молча посмотрел на монитор.
— В операционную. Немедленно.

Каталка мгновенно скрылась за автоматически закрывающимися дверями.
Всё произошло настолько быстро, что лишь теперь я почувствовала, как сильно дрожат руки. Адреналин, удерживавший меня на протяжении последних сорока минут, медленно отпускал, оставляя после себя тяжёлую усталость. Я уже собиралась уйти, когда вдруг остановилась.
Почему-то было неправильно просто развернуться и уехать.

Я вновь подошла к тому самому хирургу, который уже собирался заходить в предоперационную, для подготовки. Он вопросительно поднял взгляд.
— Да?

Несколько секунд я молчала, неожиданно понимая, что не могу подобрать слова.
Потом всё же тихо сказала:
— Если... если будет возможность... сообщите потом, чем всё закончилось.

Он несколько секунд внимательно смотрел на меня, словно пытаясь понять причину этой просьбы.
— Ваш родственник?

Я отрицательно покачала головой.
— Нет.

— Друг?

— Нет.

Он чуть заметно улыбнулся.
— Тогда почему?

Я перевела взгляд на тяжёлые двери операционной, за которыми уже звучали короткие команды анестезиолога и металлический звон хирургических инструментов. Несколько секунд я молчала, неожиданно понимая, что сама до конца не могу объяснить собственную просьбу.
— Потому что... ещё час назад я была уверена, что сегодня ночью встречусь с ним уже в морге.

Я невольно усмехнулась уголком губ, но улыбка получилась какой-то уставшей.
— Я судебно-медицинский эксперт. Обычно моя работа начинается тогда, когда работа таких врачей, как вы, уже заканчивается. Этот мужчина должен был оказаться на моём секционном столе вместе с остальными погибшими.

Я на мгновение замолчала, продолжая смотреть на закрытые двери операционной.
— И, наверное, именно поэтому мне очень хочется, чтобы впервые за долгое время кто-то до этого стола так и не доехал.

Хирург долго смотрел на меня, после чего его лицо неожиданно стало серьёзным.
— Сделаем всё, что в наших силах.

Я коротко кивнула.
— Большего я и не прошу.