ночь, когда всё могло закончиться

Это случилось на 38-й неделе.
Ты уже ходила тяжело, живот огромный, ноги отекали, но глаза горели — ты была счастлива.
Шото носил тебя на руках даже по квартире, потому что ты говорила: «Если я упаду — он испугается».
Он не спал нормально уже месяц — просыпался от каждого твоего вздоха, менял воду в стакане, массировал спину, когда начинались ложные схватки, бегал в 3 ночи за солёными огурцами и клубникой, потому что «ты сказала, что без них не можешь дышать».
В тот вечер ты была особенно... горячей.
Ты сама начала.
Лежала на боку в его огромной футболке (ничего под ней), живот красивый, круглый, кожа натянутая, родинка-лапка между грудей казалась ещё ярче на фоне загорелой кожи.
Ты повернулась к нему, провела рукой по его груди вниз и шепнула:
«Шото... я хочу тебя.
Очень сильно.
Прямо сейчас.
Жёстко».
Он замер.
Глаза расширились — страх и желание смешались в одном взгляде.
«Рекайдо сказала... осторожно...»
Ты прижалась ближе, поцеловала его в шею, потом в губы — жадно, глубоко.
«Я знаю своё тело.
Я чувствую, что всё нормально.
Пожалуйста... я так хочу тебя... внутри... сильно... как раньше...»
Он сопротивлялся ровно 14 секунд.
Потом сломался.
Он перевернул тебя на спину (очень осторожно, подложил подушки под поясницу), раздвинул твои ноги медленно, вошёл — сначала неглубоко, проверяя.
Ты застонала — громко, с удовольствием.
«Глубже... пожалуйста...»
Он вошёл до конца — резко, но контролируя себя.
Ты выгнулась, вцепилась в его плечи, кричала его имя.
Он начал двигаться — сильно, ритмично, каждый толчок глубокий, точный, как ты просила.
Ты кончила первой — сильно, сжимаясь вокруг него, слёзы от удовольствия текли по щекам.
Он продолжал — быстрее, глубже, рыча в твою шею:
«Ты моя... моя жена... моя девочка...»
Ты кончила ещё раз — громче, тело дрожало.
Он кончил следом — глубоко, горячо, прижимаясь всем телом, шепча твоё имя как молитву.
Потом вы лежали — он сверху (не давя весом), ты гладила его спину, он целовал тебя в родинку-лапку, в шрам, в губы.
«Было... слишком хорошо», — прошептала ты.
Он улыбнулся — слабо, устало.
«Ты уверена, что всё нормально?»
Ты кивнула.
«Да... всё идеально».
Но через два часа началось.
Ты проснулась от странного ощущения — теплое, обильное, как будто внутри что-то лопнуло.
Ты села резко — вода стекала по бёдрам, простыня мгновенно промокла.
«Шото... воды...»
Он проснулся мгновенно — глаза огромные, лицо белое.
«Что?»
Ты схватила его за руку.
«Отошли воды... началось...»
Он вскочил, как будто его ударили током.
Секунда — и он уже в панике:
«Это... из-за меня... я слишком сильно... я... прости... прости...»
Ты пыталась его успокоить:
«Нет, милый, это нормально, это начало...»
Но он не слышал.
В его голове уже крутилось одно: «Я виноват. Я её убил. Я убил нашего ребёнка».
Он схватил тебя на руки — завернул в одеяло, выбежал из комнаты босиком, в одних штанах, даже не закрыв дверь.
Машина стояла внизу — он нёс тебя вниз по лестнице, шепча:
«Держись... держись, пожалуйста... я сейчас... я довезу...»
В машине он гнал как сумасшедший — 180 по ночному городу, лёд покрывал руль, потому что левая рука дымилась.
Ты держалась за его руку, пыталась дышать ровно:
«Шото... всё нормально... это роды... не выкидыш...»
Но он не слышал.
Слёзы текли по его лицу — горячие с одной стороны, холодные с другой.
«Я не должен был... я не должен был так... прости... прости...»
В больнице — хаос.
Тебя сразу увезли в родильное отделение.
Шото стоял в коридоре — босиком, в одних штанах, волосы растрёпаны, глаза красные.
Врачи сказали:
«Очень тяжёлые роды.
Возможны осложнения.
Вероятность... что мы спасём только одного.
Либо мать, либо ребёнка».
Он рухнул на пол — прямо в коридоре, спиной к стене.
Заплакал — не тихо, не сдержанно.
Громко, надрывно, как будто внутри что-то сломалось окончательно.
«Я не могу выбрать... я не могу... я люблю её... я люблю его... я не могу...»
Он не спал нормально уже полгода — всю беременность страдал за тебя: не ел, если ты не могла есть, не спал, если ты не спала, бегал ночами за едой, мыл, убирал, держал тебя за руку, когда тебя рвало, целовал слёзы, шептал «я здесь, я здесь».
А теперь — выбор, которого он не мог сделать.
Он уже поклялся себе в ту секунду:
«Если будет выбор — я выберу её.
Ребёнка я люблю.
Но без неё я не выживу.
Я выберу её.
Прости меня, малыш... прости...»
Роды длились 20 часов.
Ты кричала, плакала, просила его.
Он сидел рядом — держал твою руку, холодной ладонью снимал жар, тёплой — успокаивал.
Шептал тебе:
«Ты справишься... ты сильная... я здесь... я люблю тебя...»
Когда ты наконец родила — мальчика, маленького, с белой и красной прядью в волосах — ты потеряла сознание от потери крови.
Шото увидел, как ребёнка унесли в реанимацию новорождённых, а тебя — в операционную.
Он стоял в коридоре — один, в крови на руках (твоей крови), и просто ждал.
Не плакал больше.
Просто стоял и молился — без слов, без бога, просто: «Пусть она выживет.
Пусть она выживет.
Пусть она выживет».
Через два часа врач вышел.
«Мать жива.
Ребёнок тоже.
Оба в стабильном состоянии.
Поздравляю».
Шото рухнул на пол — на колени.
Заплакал — громко, надрывно, как ребёнок.
Впервые за всю жизнь — не сдерживаясь, не пряча слёзы.
Его пустили к тебе через час.
Ты лежала — бледная, слабая, но живая.
Рядом — маленький инкубатор с сыном.
Шото подошёл к тебе первым.
Взял твою руку — дрожащую, холодную.
«Ты жива... ты жива...»
Ты улыбнулась слабо.
«Мы... справились...»
Он заплакал снова — наклонился, поцеловал твою руку, потом лоб, потом родинку-лапку (которая теперь была чуть ниже от живота).
«Я думал... я думал, что потеряю тебя...
Я поклялся... что выберу тебя... прости меня...»
Ты сжала его руку.
«Я знаю.
И я бы сделала то же самое.
Но мы оба живы.
И он жив».
Они принесли сына — крошечного, с белой и красной прядью, с твоими глазами.
Шото взял его на руки — первый раз.
Дрожал так сильно, что врач придержал.
«Он... похож на тебя», — прошептал Шото.
Ты улыбнулась сквозь слёзы.
«И на тебя.
Посмотри — у него твои ресницы».
Вы молчали долго — просто смотрели на него.
Потом ты сказала:
«Имя... давай назовём его... Каи.
Каи Тодороки.
Потому что он наш маленький огонь и лёд».
Шото кивнул — слёзы текли по щекам.
«Каи...
Добро пожаловать домой, сынок».
И он прижал малыша к груди — осторожно, как самое драгоценное, что у него есть.
Потом наклонился к тебе и поцеловал — медленно, нежно, со вкусом слёз.
«Спасибо... что дала мне семью.
Спасибо, что выжила.
Спасибо, что ты — моя».
Ты улыбнулась — слабо, но счастливо.
«Мы теперь втроём.
И я люблю вас обоих... больше жизни».
Он лёг рядом — на узкую больничную койку, с сыном на груди, тебя обнимая другой рукой.
И вы уснули — втроём.
Впервые.
Как семья.
Конец главы.