родинка-лапка и шрам

Вы лежите на кровати после душа.
Ты на животе, простыня сползла до бёдер, волосы ещё влажные, пахнут твоим шампунем с вишней. Шото лежит рядом на боку, опирается на локоть, смотрит на тебя так, будто видит впервые. Его пальцы медленно скользят по твоей спине — от лопаток вниз, почти лениво, без цели.
Он останавливается на пояснице.
Там маленький, чуть неровный шрам — тонкий, светлый, как будто кто-то когда-то провёл по коже острым краем. Шото всегда замечал его, но никогда не спрашивал. Сегодня спросил.
— Откуда? — голос тихий, почти шёпот.
Ты чуть пожимаешь плечами, улыбаешься в подушку.
— В детстве упала с велосипеда. Думала, будет огромный шрам, а он вот такой... маленький и кривенький. Мне даже нравится.
Он проводит по нему кончиком указательного пальца — очень осторожно, как будто боится стереть.
— Красивый, — говорит он серьёзно. — Как будто кто-то нарисовал тебе полумесяц.
Ты фыркаешь тихо.
— Полумесяц? Это же просто царапина.
Он наклоняется, целует шрам — медленно, губами задерживается дольше обычного. Потом поднимается выше, целует каждую позвонок, пока не добирается до шеи.
Ты переворачиваешься на спину.
Он смотрит вниз — между твоей грудью, чуть левее центра, маленькая родинка в форме лапки. Как будто крошечный котёнок наступил на тебя и оставил след. Ты всегда стеснялась её, думала, что выглядит глупо, но Шото... Шото смотрит на неё так, будто это самое красивое, что он видел.
Он наклоняется, касается губами — не целует сразу, просто прижимается, дышит на неё тёплым воздухом.
— Это что? — спрашивает тихо, хотя прекрасно знает.
Ты краснеешь, но улыбаешься.
— Родинка-лапка. С детства. Мама говорила, что это значит — меня кто-то охраняет. Типа ангел в виде кота.
Шото молчит секунду. Потом целует её — нежно, почти благоговейно. Потом ещё раз. И ещё. Переходит на другой сосок, потом обратно к родинке, как будто не может оторваться.
— Тогда я буду её охранять, — говорит он серьёзно, поднимая глаза. — Вместо кота.
Ты смеёшься тихо, тянешь его за волосы ближе.
— Ревнуешь к родинке?
Он качает головой.
— Нет. Просто... хочу, чтобы всё на тебе было моим. Даже это.
Он целует родинку снова, потом спускается ниже — по рёбрам, по животу, по шраму на пояснице (возвращается к нему, целует ещё раз). Всё медленно, без спешки, как будто изучает карту твоего тела.
Потом поднимается обратно к родинке-лапке, берёт её в рот — нежно, губами и языком, как будто это самое чувствительное место на тебе (а оно таким и становится под его языком). Ты выгибаешься, стонешь тихо.
— Шото...
Он отрывается, смотрит в глаза.
— Я люблю каждую твою отметину. Шрам, родинку, даже синяки после тренировок. Всё.
Ты тянешь его к себе, целуешь глубоко, жадно.
— Тогда... покажи, как сильно.
Он показывает.
Медленно, глубоко, глядя тебе в глаза.
Каждый толчок — как обещание.
Каждый поцелуй — на родинку, на шрам, на шею, на губы.
Когда вы кончаете — вместе, тихо, обнявшись крепко — он целует родинку-лапку в последний раз и шепчет прямо в кожу:
— Моя.
Ты улыбаешься, гладишь его по волосам.
— Твоя. И шрам тоже. И всё остальное.
Он прижимается лбом к твоему.
— Хорошо. Потому что я не собираюсь отпускать ни одну твою частичку.
И вы засыпаете — он обнимает тебя сзади, ладонь лежит ровно на пояснице, на том самом шраме, большой палец иногда проводит по нему, как будто напоминает себе: она здесь, вся, со всеми своими отметинами, и она моя.