после того вечера

На следующее утро ты проснулась от того, что Шото уже не спал. Он сидел на краю кровати, смотрел на тебя молча. В руках — тюбик с мазью от ушибов и ожогов (той самой, что всегда лежит после тренировок). Его взгляд был тяжёлый, виноватый, почти злой — но не на тебя.
Ты попыталась сесть — и сразу застонала от боли. Попа горела, каждая красная полоса от ремня пульсировала. Сидеть было невозможно — даже на пуфике, даже на самом мягком месте. Ты легла обратно на живот, уткнулась лицом в подушку.
— Прости, — сказал он тихо, голос сломанный.
Ты повернула голову.
— За что? Я сама просила... жёстко.
Он покачал головой.
— Я переборщил. Слишком сильно. Слишком много.
Ты не могла нормально сидеть. Весь день вчера ты ходила, держась за стену, морщилась при каждом шаге. А я... просто смотрел и ничего не сделал раньше.
Ты протянула руку, коснулась его ладони.
— Шото... мне понравилось. Правда. Боль была... хорошей. Пока была в моменте.
Он открыл тюбик, выдавил мазь на пальцы — сначала тёплой правой рукой.
— Лежи. Не двигайся.
Он начал наносить — очень осторожно, почти не касаясь кожи. Только кончиками пальцев размазывал по самым ярким полосам. Холод от левой ладони пришёл следом — он чередовал, чтобы снять жар и воспаление. Ты шипела от боли, но потом выдыхала — становилось легче.
— Не буду больше так, — сказал он вдруг, не глядя тебе в глаза. — Никогда.
Ты приподнялась на локтях.
— Что значит «никогда»?
— БДСМ. Шлепки. Ремень. Связывание. Всё это.
Я ненавижу этот ремень теперь. Каждый раз, когда вижу его в шкафу — вспоминаю твои слёзы и то, как ты не могла сесть.
Я не хочу быть тем, кто причиняет тебе такую боль, даже если ты просишь.
Ты молчала секунду. Потом взяла его за руку.
— Шото... это была игра. Я сказала стоп-слово заранее. Ты остановился бы, если бы я сказала «ледышка». Ты всегда останавливаешься.
Но если тебе плохо от этого — значит, мы не будем. Никогда.
Я не хочу, чтобы ты себя ненавидел после.
Он кивнул — коротко, резко.
Потом лёг рядом, обнял тебя сзади — осторожно, чтобы не касаться попы. Просто держал, гладил волосы, спину, плечи.
— Я просто хочу тебя любить. Без боли. Без страха, что переборщу.
Ты прижалась к нему спиной.
— Тогда люби. Как хочешь. Как тебе комфортно.
С того дня БДСМ ушёл из вашей жизни.
Полностью.
Он больше никогда не брал ремень в руки — даже просто как аксессуар.
Не связывал тебя.
Не шлёпал — даже шутливо.
Не оставлял следов на коже.
Вместо этого он стал ещё нежнее.
Целовал каждую родинку.
Массировал спину и плечи без всяких намёков.
Держал тебя за руку на улице, обнимал на пуфике просто так, без секса.
Входил медленно, смотрел в глаза, спрашивал «хорошо ли», «не больно ли», «ещё?».
Кончал, шепча твоё имя, как молитву.
Ты не скучала по боли.
Потому что поняла: его любовь — это когда он боится тебя сломать.
Даже когда ты сама просишь.
А когда иногда ты всё-таки хотела «пожёстче» — он просто ускорялся, входил глубже, держал крепче за бёдра, но без следов, без синяков, без слёз от боли.
Только от удовольствия.
И ты всегда кончала громче, чем раньше.
Потому что теперь он не наказывал.
Он просто любил тебя.
Так сильно, что даже ремень стал для него воспоминанием о том, чего он больше никогда не хочет.