Вторая неделя

Прошла неделя. Вы всё ещё не разговариваете нормально — только шипите, фыркаете и обмениваетесь взглядами, которые могли бы заморозить или поджечь воздух.
Но теперь это уже не просто ненависть.
Это что-то более... липкое. Прилипающее. Как будто каждый ваш взгляд оставляет след.
Понедельник. Дождь барабанит по окну уже третий день подряд.
Ты приходишь в комнату раньше обычного — промокла до нитки после тренировки на открытом воздухе. Снимаешь мокрую куртку, бросаешь её на стул (на его стул, конечно, потому что почему бы и нет). Волосы липнут к лицу, с тебя капает на пол.
Тодороки уже здесь. Сидит на своей кровати, спиной к тебе, читает что-то. Свет от его лампы холодный, как всегда.
Ты молча идёшь к своей стороне, стягиваешь мокрую толстовку через голову (остаёшься в майке и шортах для тренировок). Бросаешь одежду на батарею — прямо над его кроватью, чтобы "случайно" капало рядом с ним.
Он даже не поворачивает голову.
— Ты опять.
— Что "опять"? — огрызаешься ты, вытирая волосы полотенцем. — Дождь. Физика. Не я придумала.
Он закрывает книгу. Очень медленно. Поворачивается. Смотрит сначала на лужицу под твоей курткой, потом на тебя.
Его взгляд задерживается на каплях, которые стекают по твоей шее. Всего на секунду. Но ты замечаешь.
— Вытирай пол, — говорит он ровно. — Или я сделаю это сам.
— Ой, как страшно. Заморозишь лужу?
Он встаёт. Подходит ближе. Ты инстинктивно отступаешь на шаг — спина упирается в подоконник.
Тодороки наклоняется, берёт полотенце, которое ты только что бросила на кровать. Вытирает пол одним точным движением. Потом кидает полотенце тебе в руки.
— Следующий раз — сама.
Ты ловишь полотенце. Щёки горят. Не от холода.
— Ты всегда такой... правильный? — цедишь сквозь зубы.
Он смотрит прямо в глаза. Долго. Слишком долго.
— А ты всегда такая... — он делает паузу, будто подбирает слово, — шумная?
Ты фыркаешь, но смех получается нервный.
— Лучше шуметь, чем быть ледяной статуей.
— Лучше быть статуей, чем постоянно всё портить.
Вы стоите почти вплотную. Дождь стучит громче. Гирлянда над твоей кроватью мигает, отбрасывая тёплые блики на его лицо — и на миг его разноцветные глаза выглядят почти... живыми.
Он отводит взгляд первым.
— Иди переоденься. Простудишься.
Ты моргаешь. Это... забота? От него?
— Не твоё дело, — бурчишь, но уже без прежней злости.
Он возвращается на свою кровать. Ложится. Поворачивается к стене.
Но ты замечаешь: ширма теперь приоткрыта не на пять сантиметров.
На десять.
Вторник. Ночь.
Ты не можешь уснуть. Опять. Уже третий раз за неделю просыпаешься в три часа ночи от того, что слышишь его дыхание — ровное, спокойное, раздражающе идеальное.
Ты поворачиваешься на бок. Смотришь в ту щель.
Он не спит.
Лежит на спине, руки за головой, смотрит в потолок. Левый глаз отражает лунный свет — серебристый. Правый — тёплый от твоих гирлянд.
Ты шепчешь, почти неосознанно:
— Ты вообще когда-нибудь спишь?
Он не вздрагивает. Просто отвечает тихо, как будто ждал, что ты спросишь.
— Иногда думаю слишком громко.
Ты фыркаешь в подушку.
— О чём же таком громком думает великий Тодороки Шото?
Молчание. Долгое.
Потом:
— О том, почему ты всегда оставляешь вещи на моей стороне.
Ты замираешь.
— Потому что твоя сторона... пустая. Скучная. Хочется её заполнить.
Он поворачивает голову. Теперь вы смотрите друг на друга через эту дурацкую щель.
— Заполнить или захватить?
Ты улыбаешься — впервые не ядовито.
— А какая разница?
Он не отвечает. Но уголок его губ чуть поднимается. Почти незаметно.
Ты закрываешь глаза. Сердце стучит слишком громко.
И впервые за две недели ты засыпаешь без злости.
А он... он не отводит взгляд ещё минут десять.