Холоднее, чем его левая сторона

Общага 1-А. Третий этаж. Комната 312.
Ты стоишь посреди коридора и смотришь на табличку, как будто она лично тебя оскорбила.
«Тодороки Шото»
и сразу под ним, аккуратным почерком, который выглядит так, будто его писал робот:
«[Твоё имя]»
Ты медленно поворачиваешь голову к Айзаве, который уже уходит, волоча за собой спальный мешок.
— Серьёзно? — голос срывается на ультразвук. — Серьёзно Тодороки?!
— Жеребьёвка, — бросает он через плечо, даже не оборачиваясь. — И не ори. Уже полночь.
Дверь открывается ровно в этот момент.
Тодороки стоит в проёме в своей обычной домашней одежде (серая футболка + спортивные штаны, идеально выглаженные, потому что конечно же). Волосы чуть растрёпаны после душа, но это не делает его менее раздражающим. Наоборот.
Он смотрит на тебя сверху вниз. Без эмоций. Как на таракана, который забрался в его идеально организованную жизнь.
— Ты.
Одно слово. Как приговор.
— О, вау, какой восторг в голосе, — ты закатываешь глаза и протискиваешься мимо него с сумкой. — Не переживай, я тоже в агонии.
Тодороки закрывает дверь. Очень тихо. Очень контролируемо. Это бесит ещё больше, чем если бы он её хлопнул.
Первая ночь проходит в гробовой тишине.
Ты занимаешь кровать у окна (потому что «я первая пришла и точка»). Он — ту, что ближе к двери (потому что «мне так удобнее вставать»). Между вами — невидимая стена из взаимного презрения.
На следующее утро ты включаешь музыку в 6:45. Громко. Очень громко. Типа «если я не выспалась, то и ты тоже не выспишься, принц льда».
Он открывает глаза. Смотрит на тебя ровно три секунды. Потом встаёт, подходит к колонке и одним движением выключает её. Пальцы левой руки слегка дымятся.
— Ещё раз — и она превратится в лужицу пластика.
— Попробуй, — шипишь ты. — Посмотрим, как ты потом объяснишь Айзаве, почему у нас в комнате запах горелой вечеринки.
Он молча возвращается в кровать. Но ты замечаешь, как его правая рука сжимается в кулак.
Вечером ты варишь лапшу на общей кухоньке этажа и «случайно» оставляешь миску на его столе. Сверху — щедрая порция соуса табаско.
Он возвращается в 22:47 (тренировка, конечно же до последнего). Смотрит на миску. Потом на тебя. Ты сидишь на своей кровати и демонстративно листаешь телефон.
— Это что?
— Добро пожаловать в совместную жизнь, Тодороки. Теперь это ещё и моя территория.
Он берёт миску. Подходит к раковине. Выливает всё. Молча. Потом ставит пустую посуду перед тобой на стол.
— Следующий раз я просто выкину её в окно. Вместе с содержимым.
Ты ухмыляешься.
— Попробуй. Я сфоткаю и запощу в чат класса с подписью «Тодороки Шото не умеет ценить чужой труд».
Он наклоняется чуть ближе. Голос низкий, почти шёпот.
— А я запишу, как ты храпишь по ночам. И включу на всю громкость во время ужина в общей комнате.
Ты замираешь.
— Я не храплю.
— Ещё как. — уголок его губ чуть дёргается. Почти улыбка. Почти. — Особенно когда спишь на спине.
Ты чувствуешь, как щёки горят. Не от стыда. От ярости.
— Ты. Мёртв.
— Попробуй меня убить, — спокойно отвечает он и ложится спать, повернувшись к тебе спиной.
Но ты замечаешь одну вещь.
Он не стал закрывать разделяющую вас ширму до конца.
Оставил щель примерно в пять сантиметров.
И почему-то именно эта щель бесит тебя сильнее всего остального.
Потому что через неё ты видишь, как он лежит и смотрит в потолок.
И не спит.
А ты внезапно понимаешь, что тоже не можешь закрыть глаза.
И это, чёрт возьми, только первая неделя.