Год спустя - наш маленький пожар

Через год после свадьбы ты почувствовала, что что-то изменилось.
Не резко, не как в кино — просто однажды утром ты встала, посмотрела на себя в зеркало и поняла: грудь стала тяжелее, соски чувствительнее, а внизу живота — лёгкое, почти незаметное тепло, которого раньше не было.
Тест показал две полоски.
Ты сидела на краю ванны и плакала — тихо, счастливо, потому что знала: он будет самым лучшим отцом на свете.
Когда Шото вернулся с тренировки — ты ждала его в комнате, в его толстовке, босиком, с тестом в руках.
Он увидел твои слёзы и мгновенно побледнел.
«Что случилось?» — голос дрогнул.
Ты протянула ему тест.
Он смотрел на него долго — секунд десять, которые показались вечностью.
Потом поднял глаза — и ты увидела, как в одном глазу собирается лёд, а в другом загорается огонь.
«Мы... будем родителями?»
Ты кивнула.
Он упал на колени перед тобой, прижался лбом к твоему животу — прямо через толстовку — и прошептал:
«Спасибо... спасибо, что выбрала меня... ещё раз».
С того дня он стал твоей тенью, твоей грелкой, твоим щитом и твоим самым преданным слугой.
Токсикоз — ад и рай одновременно
Токсикоз начался на 7-й неделе.
Не просто тошнота — тебя выворачивало от любого запаха: кофе, его шампуня, даже от запаха океана на его коже после душа.
Ты могла проснуться в 3 часа ночи, почувствовать приступ и просто заплакать от бессилия.
Шото никогда не злился.
Никогда не говорил «потерпи до утра».
Он просто открывал глаза, вставал, брал тебя на руки и шёл на кухню — в пижамных штанах, босиком, сонный, но собранный.
«Что хочешь?» — спрашивал тихо.
Ты плакала: «Огурцы... солёные... и клубнику... и... не знаю...»
Он кивал.
Надевал кроссовки, куртку поверх голого торса и уходил в ночь — в круглосуточный магазин в 15 минутах ходьбы.
Возвращался через 20–25 минут — с пакетом огурцов, клубники, арбуза, солёных сухариков, мятного чая и чем-то ещё, что он «на всякий случай» купил.
Потом садился с тобой на кухонный пол (потому что кровать казалась слишком далеко), мыл огурцы под краном, резал их тонко, кормил тебя с рук.
Ты ела, плакала и смеялась одновременно.
«Ты не устал?» — спрашивала ты, когда он уже третий раз за ночь бегал.
Он качал головой.
«Я устал бы только если бы ты молчала и терпела одна».
Он мыл посуду после тебя (даже если ты ела три огурца и половину клубники).
Убирал крошки.
Менял простыни, если тебя вырвало.
Перестирывал твою одежду, потому что «ты сказала, что пахнет моим шампунем, и тебе плохо».
Он покупал всё, что ты хотела — даже в 4 утра.
Ананасы из другого конца города.
Мороженое с солёной карамелью (которое он ненавидел, но приносил).
Подушки для беременных, потому что «тебе спина болит».
Книги по беременности, потому что ты сказала «хочу знать, что с нами происходит».
Он читал их вслух по ночам — когда ты не могла уснуть от изжоги или от того, что малыш толкался.
Голос тихий, ровный, успокаивающий.
Иногда засыпал посреди предложения — голова падала тебе на плечо.
Ты гладила его волосы и шептала: «Спи, мой хороший... я справлюсь».
Но он не спал.
Просыпался от любого твоего вздоха.
Запрет на секс и как вы его обходили
На 12-й неделе Рекайдо строго сказала:
«Никакого секса.
Токсикоз, угроза тонуса, вы только-только отошли от прошлого.
Только лёгкие ласки.
Никакого проникновения.
И никаких экспериментов».
Ты заплакала прямо в кабинете.
«Но я... очень хочу его...»
Шото сжал твою руку — сильно, но нежно.
«Мы подождём.
Я не хочу рисковать вами двумя».
Дома ты пыталась держаться.
Но тело не слушалось.
Гормоны бушевали, грудь налилась, соски стояли постоянно, между ног было мокро почти всё время.
Ты ходила за ним по дому, тёрлась о него, целовала шею, грудь, живот — умоляла взглядом.
«Шото... пожалуйста... хоть чуть-чуть...»
Он всегда отвечал одно и то же:
«Я сделаю тебе приятно.
Но без риска».
И делал.
Каждый вечер — после того как кормил тебя ужином, мыл посуду, убирал кухню — он укладывал тебя на кровать, на бок (чтобы спине было удобно).
Раздвигал твои ноги медленно, нежно.
Пальцами — сначала одним, потом двумя — входил внутрь, находил ту точку, которую знал лучше всех.
Двигал медленно, глубоко, большим пальцем другой руки крутил клитор.
Ты кончала — громко, с дрожью, иногда плача от облегчения.
А он... он брал себя в руку — сверху, над тобой.
Дрочил медленно, глядя тебе в глаза, пока ты не кончала.
Потом кончал сам — на твой живот, на грудь, на родинку-лапку.
Потом просто ложился рядом, обнимал, целовал мокрые от слёз щёки и шептал:
«Я люблю тебя.
И скоро... когда можно будет... я войду в тебя снова.
И не выйду неделю».
Иногда ты брала его в рот — лежа на боку, он сзади, обнимая тебя за грудь.
Сосала медленно, глубоко, пока он не начинал дрожать и кончал тебе в рот — тихо, с низким стоном, шепча твоё имя.
«Прости... что не могу сейчас... как ты хочешь», — говорил он потом, целуя тебя в висок.
Ты качала головой.
«Ты даёшь мне всё.
И даже больше».
Как он заботился дальше
Токсикоз прошёл к 16-й неделе — резко, как будто кто-то выключил.
Но Шото не расслабился.
Он носил тебя на руках — даже если ты просто хотела перейти из комнаты в кухню.
«Ты же говорила, что ноги отекают».
Готовил тебе завтрак в постель — каждый день.
Мылил тебе спину в душе — стоя на коленях, целуя каждый позвонок.
Убирал квартиру — даже если ты говорила «я сама».
Покупал всё, что ты хотела — даже в 2 часа ночи: мандарины, солёные огурцы, мороженое с солёной карамелью, подушки для беременных, книги о том, как правильно дышать при родах.
Он читал тебе вслух — когда малыш толкался и ты не могла уснуть.
Говорил с твоим животом — тихо, серьёзно:
«Эй, маленький... не мучай маму.
Она и так для тебя всё делает.
Спи, ладно?
Папа здесь.
Я вас обоих защищу».
Ты плакала от этих слов — тихо, счастливо.
А потом, на 20-й неделе, Рекайдо разрешила.
«Лёгкий секс можно.
Но без фанатизма.
И только если вам обоим комфортно».
Ты посмотрела на Шото — глаза блестели.
Он улыбнулся — впервые за всю беременность так широко.
«Тогда... сегодня?»
Ты кивнула.
И той ночью он вошёл в тебя — медленно, очень осторожно, на боку, ложкой.
Двигался неглубоко, но так, чтобы ты чувствовала каждый сантиметр.
Ты кончила — тихо, долго, сжимаясь вокруг него.
Он кончил следом — шепча «жена... моя жена... моя девочка...»
И после этого вы не останавливались — каждый день, когда хотелось.
Всегда нежно.
Всегда с его рукой на твоём животе.
Всегда с поцелуями в родинку-лапку и шрам.
Потому что теперь вас было трое.
И он любил вас обоих — так сильно, что иногда просто лежал и слушал, как бьётся ваше общее сердце.
Конец главы.