48 - Radiohead - Creep

Поздний ужин остывал к приходу Марго. Теперь приготовленные на пару овощи на вкус казались, как резина. Элизабет сидела за обеденным столом в одиночку, а напротив ее ополовиненной тарелки стояла нетронутая тарелка Марго. Тишина была настолько очевидной, что слышалось даже гудение светящейся лампы над темной макушкой. За окном кружились в прощальном танце крохотные снежинки, а время быстро перевалило за девять вечера.

Из спальни раздался телефонный звонок. Женщина поднялась с места, отодвинув со скрежетом стул и оставив резиновые овощи на тарелке, и поспешила за телефоном. Но имя, что красовалось в столь поздний час на ярком экране смартфона, заставило Элизабет занервничать. В последние дни женщина старалась избегать лишних встреч и разговоров с Оливией, так как та ждала подтверждение о переводе в психиатрическую больницу после завершения обследований у физиотерапевта. А входящий звонок от миссис Спаркс в начале десятого вечера не сулил благоприятных новостей.

— Добрый вечер, миссис Браун. Не отвлекаю Вас? — поинтересовался уставший, но решительный голос на том конце провода.

Между вопросом Оливии и ответом Элизабет послышался шелест бумаг.

— Добрый вечер. Ничего страшного не произошло? — с наполненной грудью тревогой спросила миссис Браун и непроизвольно от беспокойства стала покрываться красными пятнами в области от ушей до самой груди.

— Пока что не произошло. Но если я вам тут же не сообщу новость, то может.

Сердце Элизабет забилось быстрее.

— Я слушаю.

— После своего последнего на сегодня пациента я еще на час задержалась в кабинете, потому что наш с ним диалог подтолкнул меня на мысли о Марго. Точнее, о Саре. И сейчас я пересмотрела все результаты анализов и исследований и поняла... — начала свое повествование миссис Спаркс и на мгновение запнулась. — Я уверена, что Марго не врет нам, что не принимает психотропные вещества, но принимать их может Сара.

Женщину словно окатили ледяной водой. Элизабет и подумать не могла о Саре.

— Если Марго придерживается моего совета в отказе от кофе, то при первом же появлении Сары Вы немедленно должны привести ее ко мне на беседу. Необходимо пройти несколько психологических тестов, чтобы определить, в связи с чем она выбирает такой путь, и провести именно с ней обследования. Знаете, миссис Браун, при переключении личностей меняется и состояние здоровья. Несмотря на то, что у них одно тело, болезни у этих двух личностей могут быть совершенно разные.

— Невообразимо, — поделилась Элизабет.

— И если мое предположение о употреблении психотропных веществ Сарой оправдается, то я настоятельно рекомендую подписать соглашение на обследование у нарколога, а затем о перенаправлении в психиатрическую больницу.

С последним предложением миссис Спаркс Элизабет чуть не лишилась дара речи. Снова была затронута тема, которой женщина старалась всячески избегать, витиевато водить психотерапевта по закоулочкам ее компетенции.

— Я все еще не уверена. Она... она моя единственная дочь, и кроме нее у меня никого не осталось...

— Именно. И нам необходимо сделать все возможное, чтобы она оставалась с вами. Понимаете?

Элизабет закрыла глаза и тяжело вздохнула, затем прикрыла ладонью лицо и, сомневающаяся в собственных желаниях, помотала головой, по большей части от безысходности. Воздух вокруг этим вечером казался очень тяжелым.

— Хорошо-хорошо, понимаю, — вторила Элизабет, и руки ее задрожали от неуверенности, — я позвоню, когда появится Сара. Но вы же без моего соглашения не перенаправите ее в... другое место?

— Не имею на это полномочий, не переживайте. И еще кое-что, миссис Браун. — Женщина уже успела с облегчением выдохнуть, как вдруг терапевт продолжила: — Марго ведет один дневник вместе с Сарой. Мне необходимо знать, как лечащему врачу, как они ведут себя друг с другом в переписке.

— Но это же личное? — больше спрашивая, нежели утверждая, ответила женщина. — Даже я не читала их дневник.

— Сара — трудный ребёнок. И такие меры просто необходимо предпринимать, раз она сама не выходит со мной на контакт. Все во благо, помните об этом.

— Я поищу их дневник, — согласилась миссис Браун после недолгих раздумий. — И, как только найду, свяжусь с вами.

— Я рада. Знайте, Вы делаете правильный выбор, чтобы помочь своей дочери. Всего доброго, — напоследок сказала миссис Спаркс и, после немногословного прощания с обескураженной Элизабет, повесила трубку.

Такая долгожданная и в то же время обременяющая тишина вновь набросилась на Элизабет. Позабыв о своем недоеденном ужине, намеки на который застряли между зубами, женщина неуверенно двинулась на второй этаж, даже не удосужившись включить по дороге свет. В кромешной темноте по скрипучим деревянным ступеням, что слегка протерлись посередине от многолетней ходьбы, она подкрадывалась к комнате Марго, пока та со всем восторгом наблюдала за последними минутами игры.

Элизабет стояла в проеме дверей освещенной настольной лампой комнаты дочери, сложив руки на талии, и ощущала, что идет на непростительное преступление. Ужасный беспорядок, что оставила Марго после своих сборов, был на руку женщине. Шкаф-купе, встроенный в стену, был разделен на два отдела: первый отдел представлял из себя беспорядочное количество чистой и поношеной одежды вперемешку, скомканную друг на дружке, а второй был не до конца заполнен аккуратно сложенной, выстиранной и выглаженной одеждой — джинсы к джинсам, футболки к футболкам. Нетрудно было догадаться, где чей отдел, зная повадки обеих девушек.

Вспомнив себя в возрасте Марго, женщина раздвинула деревянные дверки шкафа. В семнадцать лет она прятала от родителей личный дневник в нижнем белье, где точно не стал бы рыться хотя бы отец. Именно поэтому она аккуратно вытащила стопки сложенной одежды на паркет, между слоями предварительно проверяя наличие дневника. "Нет", — подумала женщина, — "в чертогах шкафа с одеждой искомую вещь точно не найти". Даже не представляя, что дневник лежит в самом очевидном и заметном месте — в верхнем шкафчике стола на тетрадях и прочей канцелярии, — миссис Браун сложила вещи обратно на полки и двинулась проверять матрас и ящики с вещами под кроватью. Поиски в этом месте оказались также тщетны. Сердце трепетало от страха, что Марго вернется и заметит в своей комнате свет. Элизабет бросила взгляд на пришвартованные в углу возле окна музыкальные принадлежности и гриф гитары, что торчал из не застегнутого до конца черного чехла. Материнское чутье потянуло Элизабет в этот угол. И, когда она расстегнула до конца чехол, перед ней предстал потрепанный ежедневник формата А5, его бежевая обложка была исписана синей ручкой. Вместо закладок меж листов торчали края фантиков, билетиков и прочие разноцветные бумажки. С чувством потерянной совести Элизабет распахнула дневник на первых страницах. Но записи в нем не были похожи на диалог Марго и Сары. Всего один почерк, больше половины листов записей, местами перечеркнутые тексты песен и свыше десятка устрашающих рисунков черной шариковой ручкой.

От неожиданной находки Элизабет прикрыла рот вспотевшей ладонью. Она нашла личный дневник Сары. И тут послышался хлопок входной двери.

— Мам? — раздался тягучий заискивающий голос снизу. — Ты наверху?

Элизабет метнулась к двери, но вовремя вспомнила, что Марго наверняка видела, как горит в ее окне свет. И чтобы не вызывать подозрений, из приоткрытого шкафа выудила пару скверно пахнущих вещиц.

— Мам? Что ты тут делаешь? — раздался голос уже рядом, и кудрявая голова заглянула в комнату, а затем Марго с нахмуренными бровями полностью вошла внутрь.

Она заметно вскинулась, так как в их семье строго висела договоренность не заходить в комнаты друг друга без приглашения. Небольшой крафтовый пакет с глухим шелестом приземлился на кровать.

— Я не смогла дождаться тебя, извини. Просто мне срочно нужно отъехать к подруге, а поэтому подумала заранее загрузить стиральную машинку, — соврала миссис Браун, но ее дочь, похоже, приняла это за правду.

— Не поздно для похода по гостям?

Марго в одно мгновение расслабилась и стянула с себя толстовку, капюшон которой, ранее не прикрытый плотной тканью пальто, был местами мокрый от внезапно повалившего снега. Она потянулась к скомканным в руках матери вещам и вытянула из кипы синие джинсы.

— Они чистые, — констатировала она и бросила их снова на кровать.

— Впредь не клади грязную одежду в шкаф, мы специально купили тебе отдельную корзину, Марго, — по-доброму пригрозила ей мать и, обыденно чмокнув дочь в еще холодную после улицы щеку, с все еще колотящимся сердцем поспешила к выходу.

Женщина загрузила одежду для незапланированной стирки в машинку, установила таймер, а затем набрала недавно звонивший номер на своем телефоне.

— Алло, миссис Спаркс. Я не нашла дневника с перепиской Сары и Марго, — сообщила Элизабет и, облокотившись поясницей на загудевшую стиральную машину, покрутила в руках потрепанный дневник в кожаном переплете, — зато нашла кое-что другое...

Стрелка часов в терапевтическом кабинете устало подвалила к одиннадцати и по помещению негромко раздалось такое же количество ударов, словно кулаком по зажатому хай-хэту на ударной установке. Большинство работников "Байткастер Роял Инфирмари" уже давно покинули здание, по коридорам лишь медлительно передвигались сонные санитары ночной смены, а на стойке регистратуры сменялись две работницы. Вместо того, чтобы выключить настольную лампу, взять в руки малахитового цвета сумку и пойти на заслуженный выходной, Миссис Спаркс потирала сморщенными от подступающей старости руками ярко выраженные мешки под глазами, наполненные золотым свечением той самой настольной лампы, одиноко горящей в столь поздний час. А снежинки, медные под светом уличных фонарей, медленно укладывались друг на друга на давно промерзшей корке снега, осторожно и медленно падая с накрытого, как скатертью, снежными тучами неба.

Миссис Браун придвинула кожаное кресло ближе к столу и теребила края своей блузки от ожидания. На деревянной поверхности стола, нагретого светом лампы, лежал распахнутый на первых страницах дневник Сары, и первые вычерченные строки оттуда наводили на женщин дикий ужас. До начала рисунков на страницах виднелись пять отдельных записей, сделанных, по-видимому, в разные дни:

"Привет, Дневник. Меня зовут Сара, и я больна. Нет-нет, я не псих. Далеко не псих... Я просто запечатана в чужом теле, и разум его не принадлежит мне. А если проще, то женщина в белом халате констатировала, что у меня раздвоение личности. Вот так подарок. От жизни я получала кучу сюрпризов, которые приносили мне такое же количество хлопот и разочарований, но этот человек (ее зовут Марго, и она носит мое лицо) меня вернул из кукольного замка обратно на затоптанный чужими ногами домашний ковер.

Сегодня мой терапевт поставила мне тревожно-депрессивное расстройство. Это со мной случается часто, по крайней мере в последнее время зачастило ко мне на чай, и его поведение неудовлетворительно — такая наглость с его стороны — лезть в чужую несчастную жизнь, делая ее еще более тленной. Похоже на эту осень мне в упаковке с бантиком достались именно бесконечные депрессии. Вот так сюрприз. Однако, не самое лучшее детство мне попалось в подарок ранее.

Я ни с кем не говорю о своем детстве. Терапевт заставляет меня это делать. Но я не готова говорить о нем даже с тобой, дневник... Потому что воспоминания приводят меня не к тоске и ностальгии, а к острым лезвиям. Конечно, ребенок — всегда счастливый человек. И даже когда отец... нет. Назвать это чудовище, этого монстра отцом у меня не повернется язык. Даже когда этот ублюдок свалил с новой жертвой в США, я осталась несчастна. С искалеченной душой. И все, чем я сейчас живу и кем являюсь, — дело рук этой сволочи. Клянусь себе, настанет день, и я отомщу ему за испорченные жизни. За мою и Элизабет. В моем воображении я нарисовала себе крутое оружие — катану. Ее лезвие такое же острое, как зубы этого монстра. И рано или поздно его голова окажется отсечена будто его же клыками."

Запись обрывалась. Новый оттенок пасты начинал очередное преложение не следующем листе.

"Привет, дневник. Я так устала от видений. Чуть ли не каждый вечер перед сном они посещают меня: снова мне шесть, а этот ублюдок пьяный ломится ко мне; вспышки из прошлого, отбивающие болью в затылке. Но вдобавок ко всему этому мне мерещится белая комната, обитая мягкими стенами, а посередине сидит человек в смирительной рубахе. Он болен. И видно это по тем тихим словам, что он еле произносит своими потресканными и искусанными до крови губами. Из-за опущенной черной растрепанной челки почти не видно лица. Кожа бледная, глаза зеленые, едва покрытые белой оболочкой. Страшно осознавать, что это правда я. Словно прямиком в будущее заглянула. Мне не очень нравится такой исход событий. Я предпочту остаться в этом неловком моменте между прошлым и будущим временем, которое насквозь провоняло запахом лжи и ненависти, снова в этом моменте, который охотно хочется стереть из жизни острым лезвием."

"Здравствуй, дневник! Осенний дождь бьет по стеклу. Он будто просится войти или зовет меня с собой, перешагнуть через подоконник и отдаться ему. Свежий воздух ноября еле пролезает сквозь неутепленные оконные рамы. Чувствую, скоро будет снег, холодная зима, которую я снова проведу в одиночестве. Или нет? Теперь мы общаемся с Марго через общий дневник. И я впервые в жизни чувствую себя значимой."

"Начало ноября уже начало обжигать мою душу своими неожиданностями. Однако, привет, дневник. Я в очередной раз убедилась, что моя главная проблема в том, что я ненавижу людей: окружение лживых, двуличных тварей – говорящих в лицо одно, думающих за спиной совершенно другое. Ущербные создания. Все гонятся за чем-то своим, не думая о других. Разве нельзя быть добрым к остальным, чтобы другие были добры к тебе? Так бы у всех было все хорошо, в том числе и я радовалась бы новым подачам жизни, а не разочаровывалась в них. Недоверие к людям на первом месте, это самое сильное чувство, которое я могу к ним проявлять. Спасает только музыка. Я так хочу себе крутые новые наушники, но у матери нет на них денег. У нее никогда их нет на меня. Поэтому я их себе нарисовала.

Луи. Кажется, так его зовут? Очередной несчастный футболист. Мой личный призрак ночи. В голубизне его добрых глаз я могла утонуть, если бы он не держал в руках мой плеер. Мой мир. От безысходности появляется желание встать на бордюр крыши и сделать последний, самый решительный шаг в своей жизни. Но не могу, что-то держит. Или кто. Луи. Я точно знаю, что это он. Держит меня невидимыми цепями в этом мире без моего согласия. Он летает за мной по пятам, достал уже. Но это не мешает мне каждый раз держать руку на рукоятке катаны. Может, возраст такой, и все пройдет со временем? Столько вопросов возникает, которые заполняют голову снова до приступов мигрени."

"Каждую ночь я плачу, уткнувшись лицом в подушку. Дневник, я устала жить. Я устала быть собой. Это уже кажется мне банальным, потому что все в моих глазах кажутся счастливыми, только я не как все. Это тот исключительный случай, когда не стоит выделяться из толпы. Хочется счастья. Хочется любить и быть любимой. У Марго много друзей, ее любит мать. А я? Я вижу, что меня не желают. Родная мать, которую я приняла через душевную боль внутри, не признает меня. Ненавидит. Презирает. Желает моей смерти. Моя мать желает моей смерти. Я вижу это в ее глазах вместе со страхом. Жизнь, как у Марго, я буду видеть только во снах. Кажется, что моя уже не имеет значения.

Еще чуть-чуть, и я избавлюсь от этой пустоты внутри. Еще чуть-чуть, и этот мир оставит меня в покое. Еще чуть-чуть, и Марго больше не сможет мною управлять. Еще чуть-чуть, и меня здесь уже не будет."

Элизабет уже не сдерживала слез. Осознание набросилось на нее диким зверем и уже разрывало ноющую душу на мелкие клочья.

— Я не ненавижу ее, — прорыдала она себе в ладони, и голос этот пролетел по темным, пустым коридорам и пробрался в сонные палаты. От него волосы на руках приподнимались, как от высокого напряжения, а живот словно вскрывали без анестезии. — Я ужасная мать, раз моя дочь могла написать такое!

— Успокойтесь, ради всего святого, миссис Браун, — стала успокаивать ее Оливия, но рыдающая женщина словно и не слышала, а все продолжала ронять горькие слезы на бирюзовый ситец своей блузки. — Элизабет! Возьми себя в руки! Ты не плохая мать. — Морщинистые руки накрыли горячие и влажные щеки. — Сара трудный подросток. Сара больна. Таких клиентов у меня много, и....

— Она одна такая! Она моя дочь! И она думает, что я ее ненавижу! — кричала прямо в лицо терапевту Элизабет.

Оливия с человеческим сочувствием вздохнула, стараясь этим вечером быть не только компетентным врачом, но и другом, в поддержке которого так нуждалась Элизабет. Спустя минуту крик снизошел до всхлипов.

— Она писала это осенью. Сейчас январь, взгляни в окно! — вразумляюще и твердо продолжала Оливия и указала на стекло, за которым умиротворенно падал вечерний снег. В связи с такой реакцией со стороны Элизабет миссис Спаркс и не заметила, как спустилась с уважительного тона на ступень ниже. — Ты сама рассказывала, как она готовила тебе пасту, как починила твою туфлю. Элизабет, ты меня слышишь?

Женщина лихорадочно ловила ртом пропахший медикаментами воздух и искала в себе силы восстановить дыхание. Глаза жгло от горечи пролитых слез, но она слышала слова психотерапевта, хоть в ушах призрачно звенели слова, курсивом написанные черной ручкой на пожелтевшем листе — «моя мать желает моей смерти».

— Я не удивлюсь, если на одном из рисунков она голову будет отрубать уже мне!

Миссис Спаркс отошла к окрашенному в белый цвет шкафу со стеклянными матовыми дверцами и выудила оттуда пластмассовый бокс с различными препаратами. Желтенькие таблетки валерьянки высыпались из коричневого бутыля на трясущуюся ладонь.

— Выпей это, — потребовала миссис Спаркс и протянула опустившей голову к коленям женщине блеклые таблетки и стакан воды. Элизабет приняла успокоительное и, едва дыша, взглянула на врача. — И запомни: ты — не ужасная мать. Вместо того, чтобы строить свою жизнь, ты делаешь все, чтобы обеспечить ее своим дочерям даже в таких условиях. Ты не опускаешь руки, когда все кажется уже невозможным. Ты любишь их. Одинаково. Я знаю это.

Элизабет медленно вздохнула и прикрыла глаза так, что мокрые ресницы накрыли потухшие нижние веки.

— Запомни: ты — самая лучшая мать для этих девочек, Элизабет.