45 - J Rongson - Everything Is Fine

К пяти утра воздух промерз до нуля по Цельсию. Показавшаяся из-под снега трава под ногами похрустывала, и хруст ее эхом разносился по пустым улочкам Байткастера. В окнах некоторых квартир уже горел свет, в других – еще не потух, но большинство было чернее неизвестности, пусты и сонны. Глухой звук удара мячом о промерзшее до появления корочки инея железо взрывался в воздухе и разлетался по всему району, ударяя в темные стекла домов. Луи не мог уснуть, отдавшись терзаниям и боли. И теперь, воспользовавшись совершенно пустым городом, вышел со своим потрепанным мячом на родное футбольное поле у школы. Жесткая и хрустящая трава на газоне, подготовленная к вечернему матчу, подтаивала под тяжелыми подошвами утепленных кроссовок. Но сердце Луи наоборот все больше каменело от холода.

— Я ее не понимаю! Эта недосказанность влечет еще больше! Почему я должен страдать из-за любви к ней, почему?!

Удар. Мяч прилетел прямо в ворота и отскочил от сетки на мятую траву. Луи потер оледенелыми грязными ладонями покрасневшие, то ли от бессонницы, то ли от подступающих слез, глаза. Чувства вскрылись, словно зажившие глубокие раны на запястьях. И душу наполнили смешавшиеся эмоции: обида, боль, агрессия и любовь.

Подростки же любят коктейли, любят смешивать все, чтобы было хорошо, но в итоге на утро страдают похмельем. Если смешать любовь и боль, то получится ядреный коктейль из горящих чувств — Луи назвал бы его «Кровавая Марго», — любовь была бы опьяняющей, а боль отрезвляющей. Обычно, чем больше ингредиентов, тем специфичней коктейль и сильнее ощущения. Луи бы добавил в него обиду, из-за которой появляется наутро тошнота. Обычно, обиду заглушают агрессией, запивая ту приличным количеством воды. Луи бы использовал водку. Только вот у обычных людей злость проходит так же быстро, как былое опьянение. Но Луи агрессия окутала до подкожного зуда, до вечернего тремора и совершенно не собиралась покидать его тело, разум и душу. Чрезмерное употребление «Кровавой Марго» вредит вашему здоровью.

Луи обессиленно опустился на мокрый газон, не жалея чистых спортивных штанов с белыми толстыми полосками по бокам, что проходили от распахнутых карманов вдоль натренированных ног и до самых обнаженных лодыжек. Неподалеку лежала открытая пачка сигарет и стеклянная тара алкоголя с откупоренной пробкой. Яркий, слепящий свет прожекторов освещал весь периметр даже в позднее время суток. И малый силуэт прижавшего к груди колени парня по центру поля был виден со всех сторон. Из приоткрытых обветренных губ цвета холодной бледной розы клубами вываливался теплый пар, бесследно уносясь ввысь с каждым выдохом. Луи ухватился о холодное горлышко бутылки так, что водка расплескалась с бульканьем от стенки к стенке, и отпил немного, даже почти не поморщившись. Еще с того самого момента, когда он захлопнул дверь машины и, не оборачиваясь, умчался к входной двери родного дома, его не отпускало чувство опустошенности. Словно все, что до этого цвело в груди, растормошили и вытряхнули, оставив только вакуум. Желание бросить все, не попробовав, и желание признаться Марго в чувствах бились в сокрушительной борьбе в черепной коробке Луи. Жидкость в таре опустилась до середины бутылки. С каждым последующим глотком возрастало омерзение, и вкус спирта на языке становился все ощутимее и противнее. Парень еле как достал из пачки сигарету, сунул белесый фильтр между сухих губ и попытался прикурить от подыхающей зажигалки. После четвертой затяжки грудь оккупировало полное отвращение, а картинка перед глазами поплыла еще больше. Все вокруг казалось нематериальным, холод — отступившим, чувства — притупившимися. Хотелось только завалиться на спину на промерзшую землю, устремить плывущий взор в ореоле полопавшихся капилляров на черное небо, уже не усыпанное звездами под наступление утра, и там же заснуть.

— Ненавижу, — бубнил едва различимо себе под нос Луи. — Ненавижу себя. За то, что люблю тебя.

Луи все же упал на холодную, мокрую траву. Сквозь три слоя одежды кожа почувствовала многоуровневый холод, что исходил прямо из-под узурпированной зимой земли. Макушке было твердо лежать, но сил подняться уже практически не осталось. Темное небо над головой ходило ходуном и, казалось, вот-вот готово было упасть и придавить Луи. "Да если бы", — подумал он, — "это было бы куда менее больно, чем отношение Марго ко мне". И оно бы обязательно упало, но эта долгая-долгая ночь приготовила для Луи нечто более интересное.

Сара дико замерзла гулять по январским улицам Байткастера, поэтому, попрощавшись со своими новыми, первыми и единственными, друзьями, пустилась пешком до дома обходными путями. Все тело содрогалось от холода, мышцы сжимались, зубы звонко стучали друг о друга, а теплого пара изо рта становилось все меньше и меньше с каждым выдохом. Сара перешагнула через согнутые прутья забора и насторожилась, когда пробежалась взглядом по футбольному полю: на мокрой, блестящей при свете софитов траве лежал парень, уж очень похожий на Луи. Лежал он неподвижно, почти не выпуская изо рта тепло. И Сара насторожилась. Не шевелящееся тело Луи в пять утра на ледяной улице казалось подозрительным и очень пугающим. Сара прибавила шаг и, похрустывая травой под подошвой массивных ботинок, приближалась к Луи. Тело с каждым шагом становилось все больше и различимей. Но когда девушка разглядела рядом с парнем ополовиненную бутылку алкоголя и пачку сигарет, то резко остановилась, уже сомневаясь в том, стоило ли ей подходить к нему так близко. Луи услышал чужое присутствие и насупился, не поднимая головы. В груди возросло тревожное чувство, подпирающее к горлу тошноту. Именно поэтому Луи все же с трудом, но приподнялся на локтях. Он оторопел. Картина перед его глазами раздвоилась: две кудрявых девушки стояли в пяти метрах от него. Сара испугалась не меньше и подпрыгнула на месте, словно от удара током.

— Что за черт? — проговорил Луи и шустро протер глаза.

— Ты в порядке? — без заиканий, но с трясущейся от холода челюстью, поинтересовалась Сара, все еще не двигаясь.

— Это правда ты? — спросил Луи, и голос его стал намного мягче, хоть и оставался заторможенным и невнятным. Тонкие дугообразные брови сложились домиком, а сам парень постарался подняться на ноги, что ему давалось с огромным трудом. — Я правда не сплю?

— Ну вроде д-да.

Лупящий свет со всех сторон ослеплял, освещая кудрявую макушку и создавая над ней солнечный нимб.

— Да ты ангел, который спустился с небес, чтобы отчитать меня за такое поведение? — усмехнулся Луи и схватил в руки бутылку. — Пить будешь?

— Ох, нет, я н-не пью, — отказалась Сара и скривила физиономию показного отвращения.

Луи пожал плечами и сделал очередной глоток с горла.

— С каких это пор?

Сара замялась, совершенно не имея представления, что ответить. На этой запинке Луи мог заподозрить ее, а проблем для Марго девушка не хотела.

— П-просто не хочется.

— Ты снова заикаешься, — констатировал Луи. — А как я заметил, когда ты заикаешься, ты ведешь себя, как бесчувственная сволочь.

Луи не фильтровал мысли. Сара получила нож в сердце от таких обидных слов. Безусловно, между ней и Луи не искрился воздух, не ютилось дружеское доверие, но что-то не менее важное все же успело пустить корни. Сара предполагала, что началось это еще перед Рождеством, а не тогда в машине, когда она возвела над Луи звание почетной музы. К тому же, им с Кристом будет достаточно тесно находиться на одном пьедестале. Так как у обоих совершенно разные ауры и взгляды на жизнь. Крист — нечто темное. От него пахло свободой, отрешенностью от правил, наслаждением. А Луи — светлое. От него исходил аромат дома, сада душистых васильков в его душе и неосторожности. И Сара была даже не против миксовать свое вдохновение, что она периодически черпала от обоих парней.

Сара не хотела, чтобы все вокруг считали ее бесчувственной сволочью тогда, когда она только научилась избавляться от чувства наваждения и такой вросшей в ее ум ненависти к себе. И вот именно четвертого января, в пять часов сорок две минуты, эти чувства, словно трупные черви, вновь прогрызли себе путь наружу. На реплику Луи девушка покачала головой и в гримасе отвращения к себе опустила взор зеленых глаз на идентичного цвета поле под ногами.

— Я не такая, — полушепотом проговорила она.

Луи пришлось навострить слух, чтобы расслышать каждое невнятное, неуверенное, но такое живое слово.

— Со стороны виднее. Ты никогда не узнаешь точно, что творится на душе у окружающих тебя людей. И от этого ты никогда не поймешь наверняка, что именно они от тебя хотят, Марго, — с трудом проговорил Луи, вертя в руках прозрачную тару, зацелованную множеством бликов от фонарей. — Но я скажу тебе.

Сердце в грудной клетке Луи затрепетало невольной птицей, оно забилось о рёбра и ударило в солнечное сплетение. Юноша не знал, тот ли это момент, чтобы раскрыть свои чувства? Настроена ли на принятие Марго? И хватит ли Луи сил, чтобы задушить в себе отказ?

— Марго, я... — пролепетал Луи и, казалось, даже слегка отрезвел от собственных бушующих на душе чувств. — Я это понял давно, но обдумал только сейчас. Прямо сейчас, Марго. И... — Луи вдохнул полной грудью и направил свой искрящийся светом прожекторов пьяный взгляд прямо в изумрудное стекло напротив. — Я хочу, чтобы ты была счастлива.

Парень выдохнул и с грохотом опустился обратно на землю. Не ожидая ответа Сары, Луи сделал несколько глотков уже холодной водки и сильно сморщился. Эта фраза прозвучала настолько завуалированно, что несла за собой целую дюжину различных помыслов. Сара смекнула, что Луи был настроен дружелюбно, и что ее собственное отрешенное от жизни и людей состояние блокировало стремления Луи сблизиться с ней. Сара считала его забавным парнем, но и подумать не могла, что может с ним общаться также, как с Шерил и Кристом.

Сара молча села рядом с Луи, скрестила ноги в позе лотоса и уложила замёрзшие бледные ладони на колени Луи. От собственных действий содрогалось все тело. Или, быть может, во всем виноват сильный мороз? Луи поднял поникший стеклянный взор и оглядел покрасневшее от холодного воздуха лицо напротив. В зелени не менее покрасневших от недосыпа глаз читалось принятие. А жест с ее стороны говорил о понимании.

— Не режь себя, Марго, — прошептал сквозь градус Луи и положил мокрую ладонь на тыльную часть кожи Сары. Девушка вздрогнула от пронзительного холода чужих рук и сомнительной просьбы из чужих уст. — Если бы я не увидел тогда твои руки, то вряд ли бы сидел сейчас здесь. — Парень усмехнулся и едва заметно погладил подушечкой большого пальца сустав на пальце Сары.

На самом деле, не поставив бы себе цель помочь Марго, Луи бы так нелепо не влюбился бы в нее и не ласкал бы, едва касаясь, ее ладонь в эту утомляющую ночь.

— Каждый день мимо проходит так много людей, — продолжил Луи. — Эти мальчики и девочки, обычные люди, которые ходят среди нас. Их страдания не замечены ничьим чужим глазом. — Сара приспустила и так опущенные рукава, словно опасаясь, что даже так Луи взглянет на собственноручно созданные шрамы. — А если так подумать, то у той улыбающейся в супермаркете девушки есть проблемы, из-за которых по вечерам она плачет, а по ночам срывает всю злость на собственном теле, в попытке срезать муки острым лезвием.

Тишина, что образовывалась в паузах монолога Луи, давила со всей силой, впивалась в тело до самых костей, неприятно щекотала все изнутри. Желудки у обоих неприятно скрутило от появившихся перед глазами картин. И Луи даже показалось, что тонкие стройные пальцы, холод которых был ощутим через один слой джинсы, слегка сильнее впились в его колено.

— И я хочу быть тем, кто заметит твои страдания. — Луи вновь взглянул на Сару. — И тем, что поможет тебе с ними справиться.

Сара обомлела. Обычно люди становились теми, кто причинял ей страдания. Но никогда еще не предлагали свою помощь настолько искренне. Даже несмотря на говорящий градус в Луи, Сара, сидя на мокром газоне в районе шести утра, отчего-то верила ему.

Было пять часов, когда Луи проронил слезу отчаяния. Было шесть часов, когда Луи с улыбкой возвращался домой. Под локоть ухватившись за Сару, то ли, чтобы согреться, то ли, чтобы не упасть. Юноша вдыхал свежий, морозный воздух полной грудью, провожал с каждой минутой загорающиеся окна и ощущал эту сладкую слабость в ногах. После бессонной ночи Луи чувствовал себя иссохшим и измотанным, но ему это нравилось, пока под руку его вела Марго. И он даже не догадывался, что сейчас с ним была совершенно другая, пока чужая ему, девушка.

— А когда мы умрем, то станем звездами, — произнес Луи, глядя совершенно не под запинающиеся ноги, а на смоляное небо.

Тусклые крошечные звезды в этот час можно было сосчитать на пальцах одной руки.

— Кто так сказал? — насупившись, поинтересовалась Сара и взглянула сначала на завороженного видом неба Луи, а затем и на то, о чем так воодушевленно тот говорил.

— Я.

— Ты, з-значит?

— Да, я. И когда я умру, я дам начало новому созвездию, — с толикой загадки пролепетал Луи, и голос его стал значительно тише, словно он боялся, что в притаившейся ночи его кто-нибудь услышит.

— И как ты его н-назовешь? — поинтересовалась Сара и едва заметно, слишком тепло для такой погоды, улыбнулась краешком рта.

— Я обязательно скажу тебе, но позже, — пообещал Луи.

— Ясно. Ты п-просто еще не п-п-придумал, — усмехнулась девушка.

— Вовсе нет, — возразил Луи и слегка притормозил подругу. — Это будет сюрприз.

Сара безмолвно улыбнулась.

— А какой звездой станешь ты?

— Я бы стала б-большой звездой. Г-гораздо меньше солнца, но бо-больше Полярной. И светила бы я на краю н-неба — вроде заметная, а вроде и н-нет.

Луи задумался над мыслью Сары и слегка нахмурился. Казалось, что на волосках его бровей собрался иней.

— А почему вроде заметная, а вроде и нет?

— Кому надо — увидят, а кому не н-надо — пусть глядят мимо.

— Кажется, я так сейчас и живу, — ответил Луи и в последний раз взглянул на ночное, постепенно светлеющее у горизонта небо. — Кто надо — здесь, а кто нет — и не нужно.

"Сара" завороженно смотрела в небо, где среди звезд летал призрак ночи. Его сияние отбрасывало на удивленное и умиротворенное лицо яркие блики, а из наушников играла приятная музыка. Ее нарисованные и застывшие ноты возвышались к призраку, перегораживая ему путь.

И они разошлись. На развилке Норидж-Роуд и Норфолк-Роуд — параллельно идущих и смыкающихся на другом конце небольшим и скудным сквером улицах. Сара прошла девять частных домов с флюгерами на покатых крышах по одной стороне улицы за четыре минуты, улыбнулась два раза и сдержала рвущуюся счастливую улыбку еще раза три. Луи прошел три частных дома и два многоэтажных по одной стороне улицы за две с половиной минуты, с облегчением вздохнул два раза и искренне и широко улыбнулся целых семь раз. И никто из них даже мельком не подумал о буквально пару часов назад терзающих их переживаниях.