Последняя глава Алекса Искандера.

Меня не покидает странное чувство.
Всё это уже было со мной прежде.
Я сижу на пустых ящиках на краю взлетной полосы и наблюдаю за тем, как в самолет грузят огромные мощные бомбы. Их везут специальными погрузчиками и устанавливают в специальные стойки в подбрюшье. А затем еще закатывают внутрь штабеля контейнеров с дронами.
Кажется, я словно впервые увидел все это. Впервые сумел дать этому имя.
Столько затейливых, витиеватых слов.
Можно сказать ведь гораздо проще.
Это смерть.
Мой самолет - смерть.
Я - это смерть.
Жутко хочется затянуться. Я тяну руку с сигаретой к губам, но в моих пальцах соломинка. Ее я прихватил вместе со стаканчиком кофе. Я затягиваюсь воздухом взлетной полосы с насыщенным привкусом топлива и масла.
Как же так получилось? Когда я свернул не туда? Почему вместо свободы я получил новые кандалы? Как я мог позволить себе так обмануться?
Столько вопросов, на которые так сразу и не найти ответа.
Я хотел летать. Просто летать, не думая ни о чем. И вот теперь я понесу смерть и ужас на своих легких крыльях из сплава бериллия. Смогу ли я повернуть? Возможно ли мне остановиться?
Ко мне подходит Марат. Он лихорадочно весел. Предстоящее наполняет его странной нервной радостью. Силой от осознания собственного могущества. Скоро он будет вершить судьбы тысяч и тысяч.
- Я не полечу, - слышу я свой голос.
И поднимается буря. Он кричит на меня, что я сбрендил, а я ору в ответ, что я прозрел.
К нам бегут из диспетчерской вышки. Внутренняя полиция аэродрома. Мы притягиваем внимание работяг и других пилотов. Они все окружают меня, ненавидят меня, презирают меня. Бьют меня. Искренне желают стереть меня в порошок.
Я не так уж и хорош в схватке. Мой подбитый глаз заплывает, рот наполняется привкусом ржавчины. Я закрываю глаза. А потом открываю их снова.
Чтобы снова увидеть.
Снова сидеть на ящиках, снова видеть снаряды, снова думать о смерти.
О смертях, о сотнях маленьких смертей маленьких людей, которые не оставят после себя никакого следа в истории. Все их фотографии, все их вещи, все свидетельства их существования исчезнут вместе с ними. Все их маленькие надежды, глупые планы, детские рисунки, распиханные по книжным полкам, разбросанные носки, невымытые навеки тарелки, корявые безделушки, ни для кого кроме них не имеющие смысла. Люди-мотыльки, люди-тени... Никто из них не сыграл в известном фильме, никто из них не совершил гениального открытия, никто из них не забил решающий гол, никто из них не придумал напихивать в металлический контейнер взрывчатку и гайки или что там внутри у этих снарядов, никто из них не изобрел смерть...
Сейчас Марат снова подойдет ко мне. Что если я попытаюсь его обмануть?
- Ага, - говорю я, - да, полетаем.
И направляюсь к кабине. Каждый шаг дается мне все тяжелее, ибо даже во сне мне нельзя изменить реальность. Тысячи веревок тянут мои ноги на прежнее место. Марат не верит мне, из диспетчерской бегут полицаи. Что-то было в моих глазах, в моем голосе, что навсегда отделило меня от них.
Я запрыгиваю в кабину, закрываю люк, не пускаю никого внутрь. Мои руки двигаются как под водой. И я вижу себя снаружи. Такого юного и глупого, вижу, как один из полицейских с размаху бьет меня в живот, вижу, как я падаю на колени. Как они бьют меня ногами.
Ничего не выйдет.
Я моргаю.
И вот я там, в кольце осатаневших бывших... Кого? Друзей? Товарищей?
Я устал, смертельно устал. Эти воспоминания как смертельное болото, в котором вязнешь тем больше, чем сильнее пытаешься вырваться. Так и стоит ли пытаться? Может просто дать жадным склизким рукам болотных ведьм утянуть тебя в ледяную тьму?
Дальше. Дальше. Что там было дальше?
Прихожу в себя на дне броневика, мои руки связаны, меня везут на позицию. И надо мной сидит он, Миша. Такой еще, по сути, ребенок. Худенький, мелкий. И смотрит на меня огромными своими темными птичьими глазами, и в глазах этих ужас.
- М... М... - я так хочу сказать ему: "Миша, Мишаня, к черту, к черту все, спасай свою жизнь", хочу предупредить его, но мой рот точно залеплен мастикой.
Нам предстоит провести бок о бок еще не один месяц. Мне предстоит увидеть, как этот тощий птенец превратится в настоящего мужчину. Сначала в мужчину. А затем... Затем...
- Ты не волнуйся, - говорит он мне тихо, - я тебя развяжу как приедем. И бронник дам.
Мне не нужен бронник! Мне не нужен автомат! Мне нужно, чтобы ты прожил свою жизнь иначе! Чтобы ты жил, растил детей, ссорился с женой, работал на скучной работе! К черту, я не хочу, чтобы ты стал героем! Да ты им и не станешь! Никто не увидит твоего конца, никто не найдет твоего тела. Никто не похоронит тебя...
Мои руки ведь на самом деле не связаны. Это просто сон, во сне можно всё, что угодно. Но мне не расклеить рук, их стягивает предопределенность всего. Мне хочется орать, но я могу только тихонько скулить. Я ничто. Я ничто... Жесткий корявый пол броневика начинает нагреваться, солдатские берцы сидящих на лавках смертников начинают плавиться. Моё лицо горит.
Я закрываю глаза.
Я сижу на пустых ящиках, с остервенением жую соломинку. Марат подходит ко мне. Он не успевает ничего сказать, как я вскакиваю на ноги, даю ему в челюсть, а потом рву его голову против часовой стрелки с противным хрустом. И бегу, бегу в самолет. Сеять смерть, сеять ужас и хаос на взлетную полосу. Но мои ноги отказываются двигаться. Я падаю на колени, пытаюсь ползти. Это так трудно, так чертовски трудно. Они сейчас догонят меня, схватят. И все повторится сначала. Снова и снова.
Я смотрю на свой самолёт, я хочу, чтобы он сгорел.
Огненный вихрь накрывает взлетную полосу.
Я начинаю гореть. Огонь прорывается изнутри меня, надувает мою кожу волдырями, разрывает ее, выбираясь наружу.
Я снова на нашей кухне. За окном светит золотое солнце, наполняя помещение ярким радостным светом.
Мама, такая молодая и красивая, хозяйничает у плиты. Я как будто вернулся в свое далекое счастливое детство. В то время, когда я ещё ничего не знал, ни о чем не думал. В то время, когда я ещё не ощутил на себе зубы жизни. В то время, когда она ещё не начала болеть. В то время, когда жестокая жизнь еще не сожрала её.
Я стою и любуюсь ей. Моё сердце наполняется нежностью, но когда она перетекает через край, то обращается в едкую горечь. Я очень хочу её обнять. А она как будто не замечает меня. Ставит на стол тарелку.
А за столом сидит Миша в пикселе. И это его, а не меня она будет кормить обедом.
- У тебя замечательная мама, - говорит он грустно, - она тебя так любит. Тебе повезло.
Его гимнастерка начинает тлеть. Ткань задирается и сворачивается палой листвой. Я чувствую жар, который поднимается между нами. Над столом дрожит марево.
- А моя мама отреклась от меня, когда узнала. Для неё я предатель.
Мы с ним смотрим друг другу в глаза.
- Я бы гордилась таким сыном как ты, - говорит ему мама, обнимая его. И вокруг них стеной встает пламя.
Я хочу к ним. Хочу обнять их. Хочу остаться с ними. Ведь я так тосковал по ним всё это время. Ради этого я не прочь сгореть вместе с ними. Здесь и сейчас.
- Мама! - кричу я, - мама, прости меня! Пожалуйста, дай мне тебя обнять! Хотя бы раз! Хотя бы ещё один раз!
Но она лишь качает головой, её скрывает от меня ревущее пламя.
Тьма за моей спиной не отпускает меня. Чем ярче огонь, тем чернее она. Чем сильнее жар, тем глубже тень за моей спиной. И из этой тьмы поднимается ко мне холод бесконечных трясин. Скользкие руки болотных ведьм увлекают меня за собой в свой обманчивый хоровод. И больше я не вижу уже ничего.
Я бреду, бесконечно бреду по нескончаемым склизким полям. Жидкая глина наматывается на мои берцы. Нескончаемый дождь мочит мою непокрытую голову, грязные струи, полные копоти, стекают мне за шиворот. Под ногами хрустят белесые ветки, похожие на человеческие кости, высохшие кости, похожие на ветки деревьев. Кости тех, кто шел тут прежде меня. Ржавеют бесполезные брошенные автоматы.
Зачем мне идти дальше? Ведь я так устал, смертельно устал. И нет никакого смысла в моей жалкой жизни. Ведь моя жизнь ничем не отличается от тех, кто погиб здесь до меня.
Смерть человека незаметна для мира. Сколько бы людей ни умерло разом, мир продолжится. Небосвод также будет вращаться, вода собираться в облака, свет греть, ветер шелестеть травой... Ну или чем-то вместо травы, мусором, например. Будет также клубиться пыль, день будет сменять ночь. Какой бы человек не умер, ничего не изменится. Течение жизни продолжится. Бесконечное и бессмысленное.
Можно сойти с ума, думая об этом.
Безумцы пытаются выторговать себе бессмертие, а поняв бесполезность такого торга, стремятся оборвать жизнь мира в отместку за свой скорый конец. Сколько жизней они перемелют, пока не сгинут в безвременье?
Я слышу гул над своей головой. Падающие снаряды сотрясают истерзанную замученную землю. Здесь больше нечему гореть, горит сам воздух. Огненный смерч разрывает моё тело, обращает в ворох сухой листвы. Я и сам становлюсь частью этой силы. Я и сам хочу выжечь всю скверну этой земли.
Хочу осушить черные трясины.
Смутно, словно сквозь пелену я вижу, как Маша берет какой-то пакет, втыкает иголку мне в руку. Прохлада втекает в меня... Как я мог забыть её?
Мы валяемся с ней на травке. Мы молоды, весь мир молод, полон света, и смеха, и надежд, и глупых пустяков. Маша без умолку болтает об экзаменах, а я не думаю о будущем, а скорее ощущаю его. Двигаюсь будто наощупь. Поднимаю к небу руку, оттопыриваю мизинец, получается самолет. Он летит меж облаков. Я лечу.
- О чем ты мечтаешь, Сашик? - Маша перекатывается на живот, склоняется надо мной. Даже в тени её глаза как будто светятся.
Я улыбаюсь, убираю с ее лба мягкую прядку, целую ее земляничные губы.
- Ты знаешь, о чем я мечтаю.
Она опускает ресницы, раздумывая, а потом распахивает свои глаза, полные света и солнечных искр, щеки ее розовеют, она улыбается мне лукаво и нежно.
- Сегодня тетушки не будет дома.
Ее лицо оборачивается мордочкой Софи. Глумится и насмехается надо мной. На мир ложится тень ночи.
- Сегодня тетушки не будет дома!
Ночь освещают зарева пожарищ. Это Миша передо мной. И он говорит нашу условную фразу:
- Сегодня тетушки не будет дома.
Это значит, сегодня мы перейдем. Бросим все и рванем налегке как черти, как если бы сам сатана наступал нам на пятки.
Жар пепелищ подступает ко мне, и я горю в хороводе из лиц. Я пытаюсь найти лицо Маши. И наконец вижу его, оно мокрое, мокрое от слез. Она меняет капельницу. И я падаю в прохладную воду. И плыву. И она плывёт рядом со мной. И весь мир такой же, но слегка иной. И мы прежние, но уже слегка другие. У нас теперь есть один секрет на двоих. И ее скользкая в воде талия, так удобно ложится в мою руку...
Я притягиваю ее к себе, такую родную, ставшую моим продолжением, всегда бывшую потерянной частью меня, собравшую меня точно пазл, запустившую во мне скрытый часовой механизм. Щелкают шестеренки вселенной, вращаются маховики, жернова времени готовятся нас перемолоть. Смолоть из нас костяную муку, прах наших надежд.
Она оборачивается ко мне и у нее лицо её тетки, противной и ненавистной Таисии Павловны, её плаксиво скривленные губы, дряблый подбородок, утонувшие в складках маленькие злые глаза, полные презрения буравят меня.
Моя мать не пила! И я родился не случайно!
Я хочу проорать ей это в лицо, но захлебываюсь стылой черной болотной водой. Чьи-то руки тянут меня, не пойму уже, вверх или вниз.
Старуха Абсолем и герр Клаус хохочут надо мной, пока я тону.
Я чувствую призрачное прикосновение её губ.
Я не хочу ее отпускать. И мне грустно, очень грустно.
Ее лицо рядом с моим, и оно мокрое, мокрое, мокрое. Мы ведь купаемся. Купаемся в озере наших слез. Нет, ее слез. Это все ее слезы. Я, кажется, так и не заплакал ни разу. Эти невыплаканные слезы кипят во мне. Мы уже проиграли, хочу я сказать ей. Все бесполезно. В игре под названием жизнь не бывает победителей. Это был маленький глоток воздуха, перед окончательным погружением в пучину забвения.
- О чем ты мечтаешь, Сашик? - звенит в темноте утихающий колокольчик ее голоса. - О чем? О чем?
Сотни и сотни лиц, самых обыкновенных, которых и не запомнить, обыденных лиц, лиц мертвецов, которых я не спас, которых я убил, поскольку позволил убить, каруселью кружатся вокруг меня. Тысячи и тысячи рук тянутся ко мне, чтобы утянуть меня в трясину зла и отчаяния. Ада не существует, есть лишь забвение. Прах вы есть и прахом станете. Золой и пеплом смешаетесь с пылью. Исчезнете навеки. Ненужные, раздражающие, портящие все, до чего сумеете дотянуться. Все ваши мечты - это бесконечная алчность. Наши мечты вы превращали в грязь и мерзость. Поесть. Попить. Поспать. Посрать. Низводили нас до скотов. И мы низводились.
- О чем ты мечтаешь, Сашик? - лишь призрачное эхо ее голосочка доносится откуда-то из звенящей голубеющей дали.
Я закрываю глаза. Я отдаюсь на волю и милость. Я приму любое наказание. Но напоследок я отвечу.
Я мечтаю, как и всегда, только об одном, глупенькая. Я мечтаю только о тебе.
Больше никогда не хочу тебя отпускать.
Ради тебя стоит жить.
Ради тебя стоит умереть.
Вспыхнуть ослепительно и через миг погаснуть. Проникнуть в самое логово спрута и проткнуть его сердце раскаленной иглой. Обмануть смерть, придя к ней без спросу. Застать врасплох и привести за собой легионы павших. Чтобы жизнь после продолжалась. Жизнь полная света и смеха. Жизнь честных и добрых людей, которым никогда не придется марать свои руки в грехе и мерзости, которым не суждено будет познать величайшую подлость вечно алчущих...
Только ты ведь не такая.
Ты тихая. Неприметная. Ты действуешь исподволь. Незаметно проникнешь в цитадель зла и будешь рыжей ржавчиной точить ее стальные опоры. Станешь раковой опухолью, вытягивающей последние силы. Станешь выжигающей жаром лихорадкой...
Вода под моей спиной твердеет, обращается в чью-то могучую длань. Толкает меня выше и выше, к поверхности. К свету. К ней. Дает мне еще один шанс.
Еще немного времени.
Вы взвешены, мистер Искандер, смеется незнакомый мне голос.
Взвешены и найдены достаточно легким.