Волосы.

Да, я, пожалуй, не откажусь от воды.
Да, теперь мне немного лучше.
Мой глупый рассказ подходит к концу. Можно было бы закончить его прямо сейчас, но я так и быть, расскажу, что было дальше. Хоть это уже совсем и неинтересно.
Мы вскочили с ней в сумерках, в несусветную рань.
Как мы могли вообще спать? У меня сердце в груди грохотало точно колеса локомотива по рельсам. Да и спать на кровати Мэри было сущей пыткой.
- Теперь будем спать наверху, - сказал я ей за чашкой утреннего кофе в кухне.
- Мадам услышит.
- Она храпит как гризли в берлоге. Стены трясутся. Ничего она не услышит.
- Сейчас. Сейчас услышит.
Мы решили ничего пока не говорить ей. Точнее Маша решала, а я соглашался. Мне не хотелось ни о чем думать, что-то продумывать. В кои-то веки мне стало наплевать абсолютно на все, на неисправный узел, на отсутствие детали, на мой затянувшийся отпуск.
С неудовольствием я признал, что герр Клаус оказался прав. Отпуск оказался не так уж и плох. Но я все равно злился на него за то, что он не рассказал мне всё сразу.
Поэтому и я ничего не собирался им рассказывать заранее.
Нам нужно было срочно наверстывать упущенное.
Чтобы не разбудить раньше времени тетку Абсолем, мы убежали на улицу.
Городок еще спал крепким глубоким предрассветным сном. Так затихает вода, которая вот-вот закипит. Ночь уже отступала, но до утра было ещё очень далеко. Сырость, наползшая за ночь с болот, висела холодной взвесью в воздухе. Но нам не было холодно. Она освежала наши разгоряченные лица.
Я целовал её на крыльце. Там, где должен был поцеловать в самый первый день, только увидев её глаза над дурацкими коробками. Я хотел всё исправить. Заменить каждое дурацкое воспоминание об этом городе на воспоминания с ней.
Взявшись за руки, мы шагаем узкими переулками, оказываемся у гаража Дирка, и я снова целую её.
- Не нужен мне твой сэндвич, - дурачусь я, - мне нужна ты.
Мы бежим к деревянной ограде у самых болот, и там Маша притягивает меня к себе и обнимает крепко-крепко. Мы стоим так минута за минутой и смотрим как гаснут в траве светлячки.
- Расскажи мне, - шепчу я ей на ушко, - что ты придумала? Ты ведь определенно что-то придумала.
- А почему ты не спрашиваешь про моего любезного болотного сатану?
- Я с ним на Несбё разберусь. Рассказывай.
Ей и самой не терпится поделиться. Наше восприятие вещей очень однобоко. То, что мы видим целым и неделимым, на самом деле клубящиеся массы атомов и молекул. То, что кажется нам твердым и крепким - на самом деле пустота, просто энергия. Живая материя в этом плане немного другая, но это тоже огромные колонии маленьких клеток. Одни клетки крепко сидят на своих местах, а другие подвижны. Одни сильнее связаны друг с другом, другие - могут перемещаться от одной колонии к другой. В каждом человеке живут килограммы пришлых бактерий, маленьких сторонних клеток. В каком-то плане наша душа - это результирующая миллионов и миллионов маленьких душ.
Она чертит пальцем стрелы у меня на груди. Я ловлю и целую её руку.
На поведение клетки очень сильно влияют химические вещества, - частички гораздо меньше её, которые встраиваются в её структуру. А значит, оно влияет и на наше поведение, на наше восприятие, наш характер. На нашу душу в конце концов.
- Удивила, - смеюсь я, - вот пойдем вечером в пуб, я тебе там продемонстрирую эликсир, который изменит твое поведение...
Она смеется в ответ и шутливо стучит меня кулачком в плечо.
- Ты не думал, что люди такие какие они есть не всегда по собственной воле?
- Злые? Тупые? Бесчувственные? Ты об этом?
Маша кивает.
- Что если, людей можно изменить...
Она дышит на озябшие пальцы. Я прячу её под свою куртку, прижимаю к себе плотнее.
- Хочешь сделать людей добрее прокисшим молоком?
Она молчит, пожимает плечами. Прячет свои ладони у меня на спине под курткой.
- Пока результаты не очень заметны, - говорю я.
- А ты злой.
- Я просто хочу, чтобы ты была осторожнее, когда ходишь по городу. Пока твоё зелье наконец не подействует.
Она улыбается мне загадочно, берет меня за руку, тянет за собой. Мы карабкаемся узкой улочкой на холм. Поднимаемся по старым ступеням, я кружу её в танце вокруг старого пня, мы смеемся, смеемся, смеемся...
Невозможно долго быть счастливым столь сильно.
Человеческий удел - страдания.
Рассветные сумерки стремительно светлеют. Ран поднимается над горизонтом за облачным одеялом, но одеяло это в последнее время истлело и истерлось. Рыжие лучи проглядывают в прорехи, поднимая из травы мою тень.
Тень под моими ногами наполняется мраком, тем ужасом, что я испытал накануне. Эти мрак и ужас - мои вечные спутники, они лишь дали мне временную передышку, и кто знает, сколь долго она продлится.
Я чувствую, скоро они поднимутся из моей тени черной стеной, черной волной захлестнут меня, принесут с собой боль и отчаяние, и...
Делаю вдох, подхожу к Маше сзади - она смотрит с холма на сонный городок - обнимаю ее крепко, чтобы унять дрожащее ноющее сердце, целую в теплую ямочку у основания шеи. Чувствую, как она улыбается, треплет пальцами мои волосы на затылке.
- Давай останемся здесь навсегда, - шепчу я тихо ее теплой коже.
Нет, умоляю ее.
Давай останемся здесь. Пусть каждый новый день будет точь-в-точь как предыдущий. Пусть они все будут скучными, сонными, наполненными мелочами и пустяками. К черту весь мир, к черту всех, у нас только одна жизнь. Всего одна жизнь на двоих.
- Ты станешь самой ужасной болотной ведьмой, а я буду самым ужасным мужем болотной ведьмы. Будем держать в страхе всю округу! - Я паясничаю, чтобы отпугнуть дурные предчувствия. - И я никому не позволю ни одного слова плохого сказать про тебя. Только давай останемся здесь.
Она выворачивается из моих рук, смеется звонко, налетевший ветер играет ее волосами. Берет мое лицо в прохладные ладони, улыбается мне снисходительно точно маленькому. А в ее глазах нечто новое - сталь и лед, уверенность и решимость.
- А как же Несбё? - лукаво улыбается она, - Уже передумал?
Я опускаю голову, тыкаюсь лбом в её плечо точно провинившийся пес.
- Мы вернемся сюда, - говорит Мэри и гладит мой затылок, - Я тебе обещаю. Ты только верь мне. После мы обязательно вернемся сюда. Если захочешь.
Не будет никакого после, Маша, думаю я.
Не бывает никаких после. Хорошие парни никогда не выигрывают.
Стискиваю зубы. Чтобы победить подлецов, обещаю себе стать еще большим подлецом. Я пройду весь путь с ней, и верну ее. Сюда ли, на Несбё или даже в наш старый убогий Ирк...
Неспеша прогревались отсыревшие за ночь улочки. Утренний беленький туман постепенно рассеивался. Мы держались за руки словно школьники и постоянно останавливались, чтобы поцеловаться украдкой. Я целовал ее под огромным вязом, и в темной нише при входе в рынок, на променаде на берегу озера и около церкви под сенью кудрявых куп.
Стереть черновик и переписать всё заново, набело. Стереть набросок и по его следам начертить новые, уверенные красивые линии.
Мы протопали весь маленький просыпающийся городок вдоль и поперек. И наконец наткнулись на первого человека. Пэм курила утреннюю сигарету на крыльце парикмахерской, когда мы проходили мимо.
- Ну надо же! - сказала она хрипло вместо приветствия, - Неужто свершилось!
Маша не смущается и не краснеет. Ее глаза сияют, ее щечки розовые точно спелые яблочки. Губы припухли от моих бесконечных поцелуев.
- Что это ты имеешь в виду, Пэм? - смеюсь я.
- Вы наконец-то пришли ко мне стричься! - усмехается Пэм, - с кого начнем?
- С нее, конечно, - говорю я, - У меня все в порядке.
- Вообще-то нет, - хором отвечают мне Пэм и Маша, я возмущен.
- С нее, с нее!
Пэм приглашающе проводит рукой в воздухе, Маша кивает, и мы входим внутрь.
Маша усаживается в ближайшее кресло.
- Ох, - вздыхает Пэм, рассматривая её макушку, - тот, кто это с тобой сделал, очевидно тебя ненавидел.
Маша краснеет.
- Вообще-то это я сама...
Пэм приобнимает ее, накрывая фартуком
- Больше никакой самодеятельности, милая. Захочешь новую прическу, придешь ко мне. А сейчас будем спасать твои волосы.
Она наносит Маше на волосы какую-то пасту и закутывает в чалму из фольги. Закончив, хищно смотрит на меня.
- Садись! - указывает на соседнее кресло.
- Да меня не надо, - протестую я.
- Надо! - упорствуют Маша и Пэм.
- Только не коротко, - сдаюсь я, усаживаясь в кресло.
Пэм перебирает мои волосы мягкими пухлыми руками, ее прикосновения легкие и неощутимые. Я вижу в зеркале ее задумчивый взгляд.
- Поняла, - бормочет она под нос. - Аккуратно подровняю, ничего не будет заметно.
Я соглашаюсь бровями, придаю себе максимально беспечный вид и краем глаза замечаю Машино лицо. Тень боли мелькает на нем. Удивительно, в чем только она готова винить себя. Мнит себя то ли Герой, то ли Астартой. Но я-то знаю какие хрупкие у нее плечи, совсем не годятся, чтобы держать на себе небеса. Пэм щелкает ножницами вокруг моей головы, я прикрываю глаза. Прикидываю, сколько выдержат мои плечи. Сколько весит небо над Ирком? Во сколько раз тяжелее оно легкомысленных облачков над Клиторпом?..
- Все! - объявляет Пэм.
Я с удовлетворением отмечаю, что почти ничего на моей голове не изменилось. А Пэм продолжает заниматься с Машей. Я кручусь на кресле, стараясь вытряхнуть неприятные размышления из головы. Они разлетаются по углам и закатываются под тумбочки. В дверь заглядывает Фло, делает круглые глаза, увидев нас, и уходит, чтобы быстрее разнести по городу сплетни. Я подумываю пойти следом за ней и убить её.
- Принимай работу, - наконец говорит Пэм.
Я оглядываюсь с опаской. Маша сидит в кресле, ее волосы снова русые, снова волнистые, собраны в хвост, больше не прячут ее длинную шею и маленькие милые ушки. Я подхожу ближе, беру прядь ее волос в руку, и та скользит через мои пальцы, мягкая, легкая, гладкая, невесомая...
- Ну как тебе? - интересуется Маша.
Я бы заплакал, если бы мог.
- Он в восторге, - приходит на выручку Пэм, отпихивая меня. - Я тоже своего рода ведьма. Вот тебе еще одно волшебное средство. - Пэм сует Маше в руки какую-то баночку, - И никаких больше слез по ночам, милая. И никаких мешков под глазами!
Пэм кидает в меня шутливый грозный взгляд.
- Но я не... - протестует было Маша, смущаясь.
- Не спорь! Все слезы от мужчин.
Они обе смотрят на меня.
- Я, - бормочу я охрипшим голосом, - больше никогда...
- Не обижайте Алекса, - просит Маша.
- Смешные вы, - качает головой Пэм, - видели бы вы себя со стороны, бегали друг за другом по городу с перекошенными физиономиями. То он за тобой, то ты за ним. Я рада, что вы наконец во всем разобрались.
Неожиданно она обнимает Машу.
- Нам пора, - говорит та, - тетушка уже поди проснулась.
- Приходите еще.
- Придем, - обещаю я, точно зная, что вру.
Мы дробно стучим ногами по ступенькам, я уже привычно протягиваю руку, и Маша сует в нее свою ладонь. Мы бежим по улицам со всех ног. Приятно чувствовать себя живым и полным сил, хотя после такого мое колено обязательно разноется к вечеру, но это пустяк. Раскрасневшиеся мы влетаем в заросли гортензий, останавливаемся, чтобы отдышаться, смотрим друг на друга и нас снова распирает смех.
- Пойдем, - говорю я и чмокаю ее в губы.
- Идем, - говорит она, хватает меня за шею и целует крепко и долго. Так, что я забываю все свои прежние мысли. Есть только здесь и сейчас, еще влажные от росы листья и шапки цветов, жужжащие около них ранние пчелки, копошащиеся среди веток птахи, свежий утренний воздух и запах Маши, запах ее разгоряченного тела, запах ее волос, вкус ее губ на моих губах, рыжие искорки Ран в ее счастливых глазах. Я и сам был счастлив в этот момент. И знал: еще счастливее мне уже не стать. Я как будто сижу в вагончике на американских горках, и он приближается к высшей точке своего пути, и дальше будет падение, стремительное падение в бездну...
- Сколько дней тебе нужно, чтобы закончить здесь? - спрашиваю Машу на заднем дворе Абсолем.
Она раздумывает лишь пару секунд.
- Дня четыре, может быть пять. А что?
- Я, пожалуй, отправлюсь в доки. Приторможу Джима. У меня есть стойкое предчувствие, что узел вот-вот приедет.
- Ты же сказал, что всё уже починил!
- Да я наврал...
Мы пробираемся в кухню, словно мышки. Маша задумчиво гладит рукой столешницу, накрываю её пальцы своими, и на этот раз она не отстраняется от меня. И в груди становится тепло и уютно.
- Проведу полное то, - успокаиваю и уговариваю её, - Доведу Джима до белого каления. И потом, если я тут останусь, то старуха сразу всё поймет, да и ты свою работу не закончишь.
- Это почему?
- У тебя, потому что, будут другие дела.
- Всё-таки бросаешь меня?
- Нет. Не вздумай так говорить.
Шуршим снедью и посудой. Касаемся друг друга будто бы случайно. Это такое счастье касаться друг друга случайно! И мы крутимся все ближе и ближе друг к другу, гравитация неумолима. И вот я уже целую Машу в шею, в пульсирующую теплую жилку, а она ерошит мне затылок... Тут крик из недр дома прерывает нас.
- Мэри!
Маша отпихивает меня, упаковывает голову в чепец и подрывается вверх по лестнице. Если это для того, чтобы старуха не заметила её новой прически, то план так себе. А я снимаю с огня вскипевший чайник, неспеша завариваю кофе. Достаю формочки для яиц пашот, заправляю хлеб в тостер. Расставляю тарелки и чашки на подносе.
Маша возвращается в кухню с круглыми глазами, но ее испуг деланный, таких пустяков она больше не боится.
- Старуха догадалась? - спрашиваю я, разбивая яйца на разогретую сковородку.
- Неа, - отвечает Маша. - Сегодня опять притащится мистер Эдвардс. Как там ты обозвал его?
- Репей.
- Точно! Пожалуйста, побудь тут, когда он придет...
- Ты его так боишься?
- Не боюсь... Опасаюсь. Не хочу сделать какую-нибудь глупость.
- В прошлый раз глупил в основном я.
- Вот поэтому и прошу!
Я смотрю на неё молча, ожидая, что у неё проснется совесть.
- Вот! Вот такое у тебя и должно быть выражение лица. Замри его.
- Моя отпускная мина?
- Ага. А то у тебя лицо слишком довольное, мадам сразу нас раскусит.
- Ладно-ладно, - бормочу я, а сам лезу к ней целоваться, попутно сгребая её в охапку. Маша очень ловко вырывается и прикладывает мне к губам свои пальцы.
- Хватит на сегодня!
И прыскает:
- Вот такое выражение ещё лучше!
- Только теперь ты у нас слишком веселая.
Тостер звякает и плюется золотыми тостами.
- И почему у меня они вечно подгорают?.. - бормочет Маша недоуменно.
- Научишься, - говорю я, всё же чмокая ее в щеку. - Лучше оставайся весёлой, мне так больше нравится.
- Алекс и Мэри! - орет старуха, точно раненный слон в джунглях.
Мы переглядываемся и давимся смехом.
- Идем! - ору я в ответ, сгребая на поднос тарелки и кофейник.
- Не забудь отпускную мину, - шепчет мне Маша на ходу.