Воспоминания и мысли.

Я лежал в темноте и не мог сомкнуть глаз.
Мое сердце билось яростно, перегоняя кровь по кругу, снова и снова.
Мои мысли метались сквозь пространство и время подобно алчущим немезидам в поисках тех, кто заслуживает вселенской кары.
Я не мог заснуть.
Я думал о самых неожиданных вещах.
Я вспоминал вульгарно накрашенных, безвкусно одетых женщин, которые вещали нам с трибун, объясняя, как нам надо жить и чувствовать, во что верить и каким идеалам следовать. Их макияж делал их похожими на ведьм. Нет, их макияж не мог скрыть их злую ведьмину суть.
Я вспоминал мужчин в военной форме, которые ни разу не были в настоящем бою, говоривших нам о доблести, о долге и самопожертвовании ради высоких идеалов. При том, что они были обычными пьяницами, мздоимцами и просто тупицами.
Я вспоминал сытых и лощеных чиновников в дорогих костюмах, с довольными лицами говоривших нам о трудных временах и вызовах, с которыми мы должны были справляться, призывавших нас довольствоваться малым. Они обвиняли нас в нашей собственной нищете. А сами обжирались, не зная меры, за счет тех, кто голодал.
Я вспоминал бездетных шлюх, ненавидящих детей, учивших нас морали и семейным ценностям. Презиравших матерей за их любовь к собственным детям.
Вся ложь и фальшь мира каруселью кружила перед моим мысленным взором. Самые отъявленные лжецы были назначены обличителями. Продажные вершители правосудия писали нам законы, по которым мы должны были даже не жить, а выживать. Безумцы создавали для нас новую веру. Бандиты возвышались до героев. Бездарности почитались как гении.
Они испоганили наши жизни, они исковеркали наши судьбы, они отняли наше будущее. Они терзали нашу плоть, стараясь добраться до наших мыслей, до нашей души. Мы были для них никем, лишь нулями в миллионах статистики, погрешностями, сопутствующими потерями, разменными пешками. Мы были ничем по сравнению с их якобы высокими целями. Могущество, господство, сила, власть, богатство... Они достигались лишь большим числом принесенных в жертву машине их государства. Наши жизни - топливо для них. Они питались нашими пережеванными испоганенными мечтами, нашими исковерканными жизнями, отнятым у нас будущим. Разве так много мы хотели?
Я был зол, очень зол. Ярость жгла меня изнутри.
Дураки, внимающие им, - число им миллион. Они повсюду. Не имеющие выгоды, не имеющие ума. Они либо послушно сами топают на бойню, либо толкают туда нас. Как свернуть с этого пути? Как вырваться из этой толпы, которая затопчет тебя насмерть, не раздумывая, если ты попробуешь не следовать за ней?
Они убеждали нас снова и снова, что один в поле не воин, что сам по себе без их поддержки ты ничто. Но снова и снова мир являл на свет тех, кто говорил: дайте мне точку опоры, и я сдвину землю. Сдвину один.
И пусть я таким человеком не был. Но Маша была.
Теперь я могу позволить себе её вспомнить, вспомнить наше с ней детство, наше прошлое, которое я похоронил в себе. И ходил все эти годы с могилой в сердце, полной гниющих костей. Я вытащил их на свет, чтобы накормить голодных фурий, жаждущих мести. Могут ли мысли обрести столько силы, чтобы стать реальной энергией, способной преодолеть пространство подобно стреле, разящей без промаха?
Я рос без отца, с матерью. У нас была маленькая клетушка на первом этаже старого дома в заводском районе. Бывшая подсобка, переделанная под жилье. Мама получила ее от завода, где работала. Она там все время пропадала. Мне пришлось рано стать самостоятельным. А когда мне было 15, она умерла. Много болела перед этим, сами понимаете, работа на заводе даром не проходит. Она много мучилась от болей, но помочь ей никто не мог. Да никто особо и не хотел ей помогать.
Наша клетушка была настолько маленькой и жалкой, что мне позволили пожить в ней до 16 лет. И не нашлось ни одного родственника, ни одного человека, кто позарился бы на нее и хотя бы формально решил озаботиться моей судьбой.
Маша была болезненной девочкой из соседнего подъезда, моей сверстницей, я знал её с самого раннего детства. Мы играли в одном дворе в те редкие дни, когда она выходила на улицу. Мы учились в одной школе, пусть и в разных классах. Она стала моей подругой. А когда не стало мамы, она заменила мне семью. Моя первая любовь...
Нет. Просто. Моя любовь. Ведь если быть честным, то я больше никого никогда не любил.
Худенькая девочка с бледной кожей и прозрачными светлыми глазами. Она чаще валялась в кровати с книжками, чем общалась с кем-то. Кроме меня у нее и не было друзей.
А ещё она была очень умной. Хоть она и пропускала много занятий из-за болезней, но училась лучше всех в школе. А я... Некому было объяснить мне то, что я не понимал. Мама приходила поздно, уставшая, и я не просил ее. Я рано начал искать подработки, из-за них делал не всю домашку, а самый минимум, а потом и вовсе стал пропускать уроки. Всем было наплевать на меня.
Кроме Маши.
Я носил ей книжки из библиотеки. Разные книжки, целые охапки. И учебники, и справочники, и романы, и даже сказки. Меня ругали за просрочки. А я только отшучивался и бесконечно извинялся. Сам я эти книжки не читал. У меня на это не было времени.
Помню, как впервые увидел в школе, что ее дразнят. Знаете, таких как она не любят. Она была чужой среди них, они ее не знали. И она была лучше них, а это не прощается. Они изводили ее день за днем. И в какой-то момент, она расплакалась всем на радость. Слабых у нас клеймят. Можно быть тупым, но не слабым.
Я хорошо подрался тогда. Лупил всех без разбору. И сам огреб, так что мама не горюй.
Да, маме пришлось потом прийти в школу. Для этого взять выходной на заводе, без оплаты, конечно. Но она все поняла сразу, без моих объяснений. Не стала ни с кем спорить. А дома просто обняла меня без лишних слов. Такая была моя мать. Она и умерла тихо, не сказав мне ничего. Ворочалась за занавеской в своем углу, я думал, что все как обычно... А утром она не встала. Была еще теплой, когда я ее нашел. Я даже не попрощался с ней... Не обнял её накануне. Не сел с ней поговорить. Потому что был уверен, что это самый обычный вечер и что у нас будет ещё не один такой.
Машина тетка помогла мне устроить всё, обойти все конторы, собрать все бумаги, получить все справки, договориться с крематорием. Мне пришлось наврать, чтобы получить мамин прах, чтобы его не поместили в общую стенку вместе с бомжами и одинокими стариками. У меня не было денег ни на ячейку, ни на пошлину.
С тех пор Маша стала моей семьей.
Я носил ей книги, она давала мне свои тетрадки, помогала с тем, что я не понимал. В те трудные для меня времена, она поддержала меня.
Её тетка? Она меня презирала. Хоть она и помогла мне, но всем своим видом, каждым словом, каждый день давала мне понять, какое я жалкое ничтожество. Ей не нравилась наша дружба, но она не противилась ей. До поры до времени...
Я был для неё отбросом, мусором. В своем отношении ко мне она ненамного отличалась от остальных баб, что меня знали. Люди, что нас окружали, были в лучшем случае равнодушны к чужим бедам и тупы к чувствам других. Но ещё они могли источать такую злобу, какую вы себе и вообразить не сможете. И причинами этой ненависти могли стать любые мелочи, вызывающие у них зависть. Моя жизнь напоминала мне существование в стае шакалов. К несчастью, я мог убедиться, что подобные люди есть везде. Разве что, может быть, в меньшем количестве.
Но знаете что? Тогда я не сильно об этом задумывался. И не особо переживал. Пока рядом со мной была мама, мне было плевать, что за спиной, а иногда и в лицо, меня называли безотцовщиной. Да, мне не нравилось, когда про мою мать отзывались нелестно, с презрением, ведь она жила без мужа. Но она научила меня не обращать на эти слова внимания. И они не трогали меня, пока она была со мной.
Они не так сильно трогали меня и после, когда со мной была Маша. Мне было безразлично, что говорят лично обо мне, но оскорблять её я никому не позволял. Но знаете, люди не хотят меняться, не спешат исправлять свои ошибки, они куда охотнее врут и изворачиваются, чтобы просто их скрыть от тебя.
Маша была другой.
Я помнил книжки по химии и биологии, много книжек. В ее комнате, на кухне и даже в прихожей. Со временем они почти вытеснили все остальные. Одна у нее непременно была с собой. Иногда она начинала зачитывать мне что-то вслух, я безудержно зевал и почти клевал носом.
У нее было столько идей, столько планов...
У нее была искра в груди, искра, которой суждено было разгореться в яркое пламя.
У меня такой искры никогда не было. Я был в лучшем случае глиной, из которой можно вылепить при желании неплохой кирпич.
Я и сам понимал, что буду ей только мешать, сдерживать ее, я не хотел обернуться кирпичной стеной, что закроет ее от всего мира. Я оставил ее в свободном полете.
Как я теперь об этом жалел!
Снова и снова вставал в моей памяти тот злополучный день.
Я хорошо его помню. Я принес ей тетради, позвонил в дверной звонок. Дверь открыла ее тетка. Неприятная обрюзгшая женщина с оплывшим лицом и некрасивыми губами.
- Здравствуйте, - сказал я, - Маша дома?
- Проходи, - скривилась она, недовольная чем-то.
Я проскользнул мимо нее в комнату, на ходу скинув кроссовки. И застыл. В комнате было пусто.
- Маша в магазине, - проговорила тетка Таисия. - У меня к тебе разговор.
Я испугался. Подумал, что она, наверное, все узнала. И не ошибся.
Она повернулась ко мне необъятным задом и стала копаться в бюро, в каких-то бумажках. И приговаривала, даже не удостоив меня взгляда.
- Я не слепая. И не идиотка. Прекрасно вижу, что между вами происходит. И мне это не нравится. Я не хочу, чтобы Маша принесла в подоле.
Как бы это перевести? Впрочем, вы и так поняли.
- Хорошо знала твою мать, - продолжила она, - она в жизни совершила немало ошибок.
Ага. Одной из этих ошибок, как водится, был я.
- Спуталась с твоим отцом, родила тебя, не выйдя замуж. Я бы никогда так не расстроила свою мамочку. Это позор.
Мне надо было уже тогда уйти, хлопнуть дверью погромче. Но отчего-то я стоял как вкопанный. Хоть я и был не слишком робким ребенком и частенько переходил допустимую грань в общении со взрослыми, но в тот раз мой дурацкий язык словно онемел. Я оказался слишком вежливым.
- Ради нее я помогу тебе. Я устроила тебя в летное училище. Тебя ждут уже на следующей неделе. Вот документы.
Она наконец повернулась. В руках у нее был большой конверт, она отдала его мне.
- У меня не будет к тебе никаких претензий. Взамен я прошу только не говорить Маше, что я тебе помогла. Да, я не буду запрещать вам общаться. Я не хочу этих трагедий. Ваши сношения все равно рано или поздно закончатся, я просто хочу приблизить этот момент. Скажешь, что сам поступил и уезжаешь. И уедешь. Не надо клятв и пылких признаний. Будь немного сдержан. Маша умная девочка. Она поступит в университет, познакомится там с более перспективными людьми.
- Но я... - решаюсь я возразить, и она прерывает меня.
- Что ты можешь ей дать? Нищету и кучу чумазых ребятишек? Работу на заводе? Хочешь, чтобы она спилась, как твоя мать?
Моя мать не пила! Никогда не пила! Она травилась химикатами на заводе и выглядела как алкоголичка, но она не пила! Мне надо было наорать на нее. Но я ошалело молчал.
- А где вы будете жить? Здесь? Ты на это рассчитываешь?
Мне надо было наорать на неё, порвать конверт и уйти, громко хлопнув дверью. Но я взял его и ушел тихо. Не попрощавшись. Вот и всё моё жалкое бунтарство.
А мне надо было взбунтоваться. Рассказать обо всем Маше. Но я... В глубине души, я согласился с Таисией Петровной. Маша заслуживала лучшей жизни, чем я, чем моя мать.
В глубине моей подточенной сплетнями злых языков душе я и сам считал, что Маше без меня будет лучше.
В тот вечер мы не увиделись с ней. А на следующий день я уехал. В конверте был и билет на поезд. Я даже не успел с ней попрощаться. Не успел толком поговорить. Когда мы виделись в последний раз, я даже не подозревал, что он был последним.
Маша сама позвонила мне в общежитие через неделю. У нее был радостный звонкий голос. Тетя ей все рассказала. Она очень за меня рада. Увидимся ли мы? Конечно увидимся!
Но мы с тех пор так и не увиделись больше...
Я снова и снова вспоминал тот день, то своё дурацкое решение, и ненавидел, ненавидел, ненавидел самого себя за него. Как я мог быть таким дураком?! Как я мог так ошибаться! Как я мог послушать этих якобы мудрых, этих якобы желающих нам лучшей участи людей? Ведь вся их жизнь, которую и жизнью-то назвать нельзя, ведь всё их существование - это лишнее доказательство их глупости!
Я стиснул зубы, тихонько поднял к лицу руку и сжал пальцами ледяные виски.
Маша думала, что я сплю, она отвернулась от меня, сжалась в комочек и тихо беззвучно плакала. Я чувствовал животом, как вздрагивает ее худая спина. На ее узкой девичьей кровати можно было спать только так, тесно прижавшись друг к другу.
Маша плакала от переполнявшей ее темной едкой боли, которая черной ледяной болотной водой топила ежечасно ее маленькое сердечко. Как плакала каждую ночь. Каждую чертову ночь здесь и каждую проклятую ночь там.
Я же не мог плакать. Я мог только злиться и ненавидеть. Злиться и ненавидеть. Злиться и ненавидеть.
Я не знал, я даже не представлял...
Они присвоили себе её мысли, стерли её жизнь. Не было у неё никакой свободы и быть не могло. Ее искру присвоили себе те, кто все свои силы тратит лишь на разрушение и смерть.
Я был зол, я был разгневан, я был в ярости.
Я хотел впитать в себя черную жижу, топившую её, я хотел, чтобы у нее в груди стало легко и свободно, чтобы там был только свет, теплый и яркий, способный, как и раньше, освещать и согревать мою жизнь и жизнь многих людей. Свет, который указал бы нам всем дорогу в будущее.
Пусть те ведьмы с трибун и экранов рыдают, рвут крашенные волосы, ломают наращенные ногти, а ты должна улыбаться. Ты заслуживаешь улыбаться каждый день, каждое утро. Ведь ты свет! Свет, который они пытались утопить во тьме...
Я все давным-давно понял. Понял цинизм и жестокость кабинетных вождей, которые ухмыляясь кривляются нам, подергивают на острых коленках дорогие брючки, сучат тонкими ножками в дорогих штиблетах. Покашливают и хихикают, произнося свою гаденькую ложь. Без зазрения совести приносят нас в жертву на алтарь вымышленных богов ради власти, ради богатства, ради пресловутого бессмертия. Они так страшатся смерти, что не смеют даже взглянуть ей в глаза. Так страшатся, что обесценивают саму суть жизни.
Я знал, что бездонный темный колодец, который был у меня теперь вместо души, может вместить в себя всю её черную скорбь. Я хотел забрать её себе. Желал этого яростно и страстно. Я не мог вынести её слёз.
- Ну что ты, Маш, - говорю я ей тихо на тартарском, - не плачь. Ты ведь ни в чем не виновата.
Она замирает, она думала, что я сплю. Она не хотела, чтобы я узнал про эти её слёзы. Глупенькая...
Разворачиваю её к себе лицом, она прячется у меня на груди. Её горячие слезы пропитывают мою кожу. Она дрожит, её сердце бьется у неё в груди маленькой птичкой.
Я глажу её меж лопаток, я хочу отдать ей часть той ослепительной ярости, что зародилась во мне, чтобы она высушила и отогрела мерзкое отчаяние, в котором она тонула. Я не хотел, чтобы она застряла в той же трясине, что и я. Что ещё я мог для неё сделать? Я, который затаил отчего-то обиду именно на неё и столько лет жил с ней. Поверил глупостям, сказанным другими людьми, позволил отравить себя их ядом. Я был так виноват перед ней, так виноват...