Рога и вилы.

Я вернулся обратно в Клиторп, когда там уже начало смеркаться. Из-за разницы во времени я окончательно запутался, какой сегодня был день. Происходящее всё сильнее утрачивало свою реальность, превращаясь в какой-то бред и фарс.
Свернув на улочку с домом Абсолем, я замер как вкопанный.
У крыльца старухи собралась недовольная толпа. Я услышал гудение, похожее на рой пчел. Издалека и в темноте, да ещё и со спин я не смог никого узнать. Старуха вышла на крыльцо собственной персоной и торчала как засохшая ветла, скрестив руки на груди, сжав губы и надменно запрокинув голову так, чтобы смотреть на всех свысока.
Кто-то со всего маху врезался в мою спину и ойкнул. Я обернулся и совсем не удивился, обнаружив перед собой рыжую дуреху.
- Добрый вечер, Мэри, - ухмыльнулся я. - У дома собрание. Как вы думаете, по мою душеньку или по вашу?
Мэри смущенно уползает в тень и бормочет в ответ что-то невнятное. Её корзинка конечно же при ней.
- Я же просил вас не лазать по болотам, - недовольно шиплю я точно змий.
- А я не...
- От вас тиной несет за километр!
- Да я не!..
- Тссс! - я резко зажимаю ей рот ладонью. От неожиданности она не успевает отшатнуться. - Давайте послушаем.
- У нас мирный тихий город, мадам, - говорит какой-то мужик из толпы. Я не вижу его из-за спин собравшихся. А голос мне не знаком. - И мы не потерпим в нем греха и распутства, дьявольского искушения добродетели.
- О, это ко мне, - обрадовался было я, но тут старуха подала голос:
- О чем вы? Мы живём в 31 веке! Вдумайтесь, какую ахинею вы несете! Если кому-то нужен новый холодильник, извольте, я изыщу средства и куплю. Всем страждущим. Но впредь подобную чушь я выслушивать не собираюсь!
- Но это не чушь... - недовольно рокочет толпа.
- Кислое молоко не чушь?!
- Им разве что вил и факелов не хватает, - хихикнул я, нащупал руку Мэри и потащил ее в кусты. Она так растерялась при виде этих недовольных ворчунов, что почти не сопротивлялась.
Я провел её в проулок, довел до соседей, по тропинке в их садике мы пробрались к забору Абсолем.
- Оставьте вашу треклятую корзину, - командую я, - я вас подсажу.
Я уже было тяну к ней руки, но тут в ней пробуждается ханжа. В самый неподходящий момент. Она хоть и ставит корзинку на траву, но отстраняется от меня с недовольным лицом.
- Вы серьезно? - возмущаюсь я. - Вы думаете, что сами перелезете? В ваших юбках?
Она молчит, набычившись точно упрямый ребёнок.
- Господи, вы меня в могилу сведёте! - рычу я. - Так и быть. Одну ногу ставьте мне на руки, другую на плечо. Корзину я вам потом кину через забор.
Я наклоняюсь, цепляю руки в замок.
- Я же испачкаю вам рубашку, - мямлит Мэри.
- Постираете, - ворчу я, - давайте быстрее, пока нас обоих не сожгли на костре.
Она не обращает внимания на мои последние слова. Может просто не замечает их. Ставит левую ногу мне на руки, правую на плечо. Она совсем легкая для ее роста, я поднимаюсь одновременно с тем, как она начинает подтягиваться. Я все-таки умудряюсь полапать её за задницу, подол ее юбки цепляется за край. Я помогаю ей освободиться. Потом поднимаю корзинку над краем забора и отпускаю. За забором что-то звякает. Опять она собирала какие-то склянки по кустам.
Я перелезаю следом. Мэри уже в кухне.
- Жаль, я не видел, как ваша дурацкая юбка задралась, когда вы лезли через забор, - говорю я, когда вхожу, - вот была умора.
Мэри мне не отвечает. Она угрюмо ссутулилась над плитой. Неужели собралась варить какой-нибудь унылый суп или пережаривать недосоленные ромштексы на ночь глядя? Волосы падают ей на лицо. Это бесит.
Я подкрался ближе, снял ловким движением одну из заколочек, и приподнял жесткую прядь ее пересушенных волос повыше. Оказалось, она колдовала над чаем.
Она вздрогнула от неожиданности и отшатнулась от меня точно дикая лосиха. Но я все же успел убрать пальцем маленькую прядку с ее щеки. Она смотрит на меня затравленно и в тоже время укоризненно.
- Толпа, между прочим, по вашу душу, - говорю я, направляясь к раковине, чтобы помыть грязные руки. - У вас талант наживать себе врагов. Хорошо, что не вы открыли им дверь. Хотя теперь старуха наверняка будет недовольна, что ей самой пришлось...
Я мельком бросаю на нее взгляд, и вижу горькое отчаяние на ее вытянутом лице.
- Послушайте, - успокаиваю ее я, - я вам хоть и не нравлюсь, но я обещаю, что не дам вас в обиду. А если старуха, что-то вам выскажет, мы ее с вами отравим. Вместе. Хотя вы и одна бы справились.
Она смотрит на меня ошалело. Юмора она не понимает. Или не понимает мои слова, внезапно доходит до меня. Да из нее англичанка как из меня святой Франциск!
- Пардон, мадемуазель, - закидываю я удочку, - Оревуар!
И удаляюсь под ее недоуменный взгляд. Я дико устал и хотел уже отправиться спать, но задержался у лестницы.
Старуха сумела довольно быстро успокоить недовольных, и даже пригласила по всей видимости кого-то в своё логово. Очевидно, именно для них Мэри и готовила чай. Мой сон откладывался. До тех пор, пока старухины поздние гости не разойдутся.
Я возвращаюсь. Мэри почти собрала поднос.
- О, - лепечет она, - вы же ушли...
- Я передумал, - хмурюсь я, - давайте ваш поднос, лучше я сам отнесу.
- А ваша рубашка? - она подходит ко мне и с тоской разглядывает моё плечо, куда недавно ступила-таки её нога.
- Да кому какое дело... - раздражаюсь я.
- Да и я вас несильно испачкала, - занудствует Мэри, - сейчас просто отряхну.
Её пальцы до жути неловкие, она касается моего плеча слишком вяло, чтобы реально что-то почистить. Ей черт возьми надо быть хоть немного энергичнее. А не спать на ходу в одном ботинке!
- Хватит, вы на мне дыру протрёте, - огрызаюсь я и тащусь в гостиную, проклиная себя за глупость.
Старуха и ее гости в количестве трех человек, двух немолодых мужчин и женщины, слишком заняты беседой, чтобы обратить на меня внимание. Знал я их смутно, кажется, это были один из лендлордов, судья и скорее всего сотрудница из мэрии, может даже какой-нибудь заместитель мэра по какой-нибудь ерунде вроде воспитания молодежи или глава какого-нибудь дурацкого комитета по вопросам семьи.
Я ставлю на столик поднос, разливаю чай по чашкам и раздаю. Кажется, только женщина удостоила меня взгляда. Я льстиво улыбнулся ей в ответ.
- Но раньше, как ни крути, жизнь была лучше, - со вздохом произносит лендлорд и отпивает из чашечки.
- Ах увольте, - отрезает Абсолем, - старики всегда ностальгируют, но не по обществу или состоянию экономики. Они ностальгируют по собственной молодости, когда они были здоровы, юны, красивы, когда у них было будущее. Это такой переродившийся страх смерти, если хотите. Страх перед собственным будущим, угасанием, немощностью, болезнями, уродством. Только ведь и люди, как помните, бывают двух типов: одни перед лицом угрозы испытывают страх, а другие же гнев. Есть к несчастью для мира старики, которые при виде молодости испытывают зависть и злость, которые, теряя собственное будущее, в безумии своем стремятся отобрать его у тех, кого мнят недостойными, слабыми и глупыми.
О да, думаю я. Тут старуха права. Все эти блеющие с экранов престарелые козлы, трясущие седыми кудлатыми бородами, несущие откровенную чушь про величие, бессмертие, коллективную волю народа, про воспрявшую Тартарию, про гений вождя. Им нужны новые земли, напитанные кровью тысяч и тысяч, им нужны тюрьмы и лагеря, дармовая рабочая сила, чтобы шить кособокие телогрейки и строить убогие дома и дороги, им нужна железная рука и тяжелая пята. Кто слушает их на полном серьезе?
- Дети же глупы, - продолжает меж тем Абсолем, - они наивны, не уверены в себе, они слишком трусливы, чтобы не слушаться старших...
- Ну, это, кхе-кхе, вы загнули... - вмешивается судья, - Нынешняя молодежь совершенно не уважает старших.
- А-ха-ха! - раздражается Абсолем, - Ягнята хамят по пути на бойню?
Я улыбаюсь. Чертова старуха! Мне неохота признавать, что порой я согласен с ее словами. Дети, послушно играющие в стариковские игры, садящиеся к ним на коленки, позволяющие шептать им ежечасно в уши всякую чушь и принимающие ее без доказательств как абсолют. Нелюбопытные. Не думающие.
- Гордыня - самый страшный грех человека, ведущий к его краху, - занудствует Абсолем, - Гордыня ведет их на бойню. Дети, разрисовав школьный учебник, наивно полагают, что в нем раскрыта вся суть вселенной. Одни гордецы говорят другим гордецам, что поняли уже все законы мироздания. Другие гордецы мнят, что могут постичь эти тайны за сорок минут болтовни за школьной партой.
У старухи определенно сегодня бенефис. В моей родной Тартарии к ней уже бы наутро пришли незаметные люди в сером. Я вспоминаю последний свой год в школе, все эти мероприятия с презентациями академий и лицеев, напыщенные деловые речи о будущем, о талантах, об успехах, о развитии. Я чувствовал себя чужим в этих толпах деловито суетящихся. Тупым бездарем, годящимся разве что в курьеры. Меня как палый сухой листок закрутил водоворот течений времени.
- И есть те, кто во сто крат хуже, - продолжает Абсолем, - Тигры, наблюдающие за стадом. Решающие, кто может жить дальше, а кто слишком опасен для их очень удобно построенной системы.
- О какой системе вы говорите? - хмуро спрашивает женщина.
- О системе кормушек конечно! О какой же еще. Тигры, охраняющие свиней от овец.
- По вашей логике среди овец могут быть и бараны, - посмеивается лендлорд.
Судья издает тонкий смешочек. Женщина тоже давит из себя усмешку.
- Да они и правда ведут себя как бараны. Разбегаются и с размаху бьются лбами об стены. Кто-то убьет себя сам, а кому-то помогут, привязав веревку к их рогам.
Абсолем прикладывается к чашке, чтобы смочить натруженное напыщенными речами горло. Я пользуюсь паузой и спрашиваю:
- Если мадам больше ничего не нужно, то я с вашего позволения отправлюсь спать.
Она меряет меня холодным взглядом.
- Идите. Не понимаю, зачем вы вообще сюда притащились, Александр. Мэри прекрасно бы справилась и без вас.
Ну вот! Никакой благодарности. А ведь я так старался быть благородным джентльменом и всё коту под хвост.
- Вы же Алекс Искандер? - спрашивает женщина, - я думала, что вы...
- Я временный дворецкий у мадам, - заявляю я с шутовским поклоном, - и моё время на сегодня уже истекло. Я удаляюсь! Спокойной ночи всем!
Я ухожу и, поднимаясь по лестнице, слышу, что гости Абсолем начали извиняться за столь поздний визит и собираются расходиться. Кажется, старуху пригласили в воскресенье в церковь на проповедь. И кажется, она согласилась.
Заснул я быстро и крепко. Но ожидаемо проснулся посреди ночи.
Спустился в кухню, чтобы попить воды. Везде было темно. А без брауни ещё как-то пусто и уныло. Возможно поэтому я заглянул в кладовку. Та оказалась не заперта. Внутри был идеальный порядок и чистота. Ровные стеллажи, на них ряды банок, в одном углу светилась розовым светом диодная лампа. Под ней в банках была какая-то темная жижа.
Я закрыл кладовку. После странной лампочки перед глазами плыли разноцветные пятна. Я постоял немного, заново привыкая к темноте.
Думал ли я о чем-нибудь в тот момент? Нет, ни о чем. Разве что...
Дверь в каморку Мэри закрыта. Но там ли Мэри?
Я решил проверить и с удивлением обнаружил, что к ней дверь тоже не заперта. Значит ли это, что она опять ушла ночью на болота? Я был почти уверен в этом. Поэтому открыл дверь несколько резковато.
Жёлтые фонари за окном чертят по узкой комнате-пеналу рыжие тени. Комната шириной в узкое окошко. Узкая кровать вдоль стены, ближе к двери комод для одежды. На комоде удивительно мало вещей. И ни одной фотографии, что странно для простушки из большой семьи - у таких из семейных фотографий обычно целый иконостас. Ну уж фото ненаглядного у неё должно быть! Хотя такие могут и на шее его таскать в дурацком медальоне. Вот только у Мэри таких медальонов я не видел. Да и вообще вещей у неё очень мало.
Прямо как у меня.
Мэри на месте, спит в своей узкой девичьей постели, натянув одеяло на подбородок, ткнувшись носом в кулачок с зажатым платочком. Вижу её ясно, ей на лицо как раз падает отсвет от фонаря. И оно не безмятежное, нет.
Кажется, Мэри плакала перед сном. И теперь ей тоже снится нечто не очень приятное.
Расслабилась без меня, думаю с улыбкой, даже дверь не заперла. Наверное, думала, что я уже не вернусь. Вот и всплакнула от разочарования. Идиотская хулиганская мысль приходит мне в голову: зайти, сдвинуть пальцем лохматую прядь и поцеловать Мэри в висок, чтобы ей приснился наконец хороший сон. А если она проснется, то сказать: оставьте мысли о прошлом, Мэри, живите дальше. Забудьте всё, что было. Ешьте, пейте, смейтесь, танцуйте, занимайтесь любовью, черт побери! Нет, не со мной, да с кем угодно! Просто позвольте себе жить...
Как живу я.
В этом нет ничего зазорного.
В общем, я прикрыл её дверь и быстрее ушел к себе, прочь от этих мыслей.