Долгий путь.

Мне довольно быстро ответили, что пеленг принят, посадка разрешена и вывели меня на курс. И почему я каждый раз так не садился? Как всё просто - и никаких тебе дурацких бумажек.
Я грубовато посадил челнок. И сделал это нарочно. А когда вышел, то подобрал из песка подходящий булыжник, влез по лесенке до самой антенны и разбил её вдребезги для пущей убедительности. Я был настолько взвинчен, что хватило всего пары ударов.
Я закинул булыжник в кусты. Съехал вниз по лесенке, отряхнулся и пошел сдаваться в диспетчерскую.
Смена Нэн закончилась. В диспетчерской дежурил Тоби - пожилой молчаливый мужчина, его фамилию я не помнил. Я не мог избежать обычной их бюрократии, сколь тошной она не была для меня сейчас. И абсурдной, учитывая, что я мотался туда-обратно.
- Присаживайтесь, мистер Искандер, - пробормотал он негромко, - Наша беседа будет продолжительной.
Он неспеша заполнял формуляры. Я терпеливо ждал. На меня навалилась апатия и ощущение полнейшей безнадеги. Тоби молчал. Я тоже молчал. Странная получалась беседа.
- Акт осмотра транспорта, подпись внизу.
- Вы не будете смотреть?
- Я уже смотрел. Из окна.
Мне стало неловко. Он подпихивал мне всё новые бумажки и требовал моей подписи. Пошлина. Штраф. Направление на медосмотр.
- Какая муха тебя укусила, Алекс? - заметил Тоби, штампуя мои бумажки. - Поссорился с девушкой?
Я мысленно вздохнул. Да, я настолько мелок, что любые мои терзания воспринимаются как реакция на дала или не дала.
Тоби расценил мое молчание как согласие.
- Подари ей цветы. - Неожиданно советует он мне.
И ловит мой удивленный взгляд. И поясняет:
- Простые. Если она любит тебя, ей понравится любой букет. Если не любит, то не понравится. В этом случае, чем хуже, тем лучше. И ты сразу поймешь ее отношение к тебе, и нужно ли тебе стараться и терзаться дальше.
Я ничего ему не ответил. Ведь у меня нет девушки, я ни с кем не ссорился, и проверять мне на "любит или нет" некого.
- Тебе нужен транспорт? - спрашивает он дальше без перехода. - Нэн отвезла хозяевам тот сайкл, который ты тут бросил.
- Нет, - говорю я, - я лучше прогуляюсь пешочком.
Тоби заламывает кудлатую бровь.
- Ну тогда лучше срежь через луг, пройди полем Бишопа, а потом так и иди напрямик. Но это часов пять пешком.
- Ничего страшного, у меня богатый опыт пеших прогулок.
Так я ему сказал, не глядя на него сгреб со стола бумажки, смял, рассовывая их по карманам, и вышел из диспетчерской.
Я брел, не разбирая дороги, потеряв счет времени. Да я и не видел ничего вокруг себя.
Я перебирал в памяти каждый эпизод моего злосчастного отпуска. Сколько раз я шутил на грани. Про ее знание Тартарии, или про нашу училку английского... Так, что могло показаться, что я узнал Машу с самого начала. Хоть это и было не так. Как будто какая-то подсознательная часть моего разума узнала ее, но мое сознание, мое я всячески противилось этому. Как я был глуп и слеп! Она, разумеется, узнав меня, наверняка решила, что я разлюбил ее давным-давно. Что она безразлична и даже противна мне. Да, определенно. И раз она ничего не пыталась уточнить или прояснить, то ей было по большей части все равно, как я к ней относился. Ведь в её сердце для меня уже не было места. В ее жизни появился кто-то, к кому она испытывала сильные настоящие чувства, куда сильнее глупой детской привязанности.
Я сел на кстати подвернувшийся мне на пути камень и пригорюнился. Мне хотелось выть и рвать на себе волосы.
Я так тосковал по ней в училище. Невыносимо.
И вместо того, чтобы подружится с парнями, веселиться с компанией, я замкнулся в себе. От её редких звонков мне становилось лишь хуже. Да я и не хотел показывать, как мне плохо. Мне было недостаточно видеть её, слышать её голос. Мне была нужна она, вся целиком, без остатка. Мне казалось, что ещё немного, и я сойду с ума. Но я сказал себе, что должен быть сильнее, мудрее, терпеливее. Я уговаривал себя каждый день. И когда её звонки стали всё реже, я отчасти испытал даже облегчение.
Но она всегда была в моем сердце и в моих мыслях. Я стал таскаться в библиотеку и брать все те книги, что я брал для неё раньше. Кроме разве что справочников и откровенно научных талмудов. И пусть она никогда не держала их в руках, но так я чувствовал хоть какую-то связь с ней, которую не мог ощутить никак иначе. Она как будто была рядом со мной. Я читал то, что читала она, вспоминал, как она пыталась делиться со мной тем, что ей понравилось или рассмешило её, возмущалась тем, что ей не понравилось. Перечитывал заново то, что она пыталась зачитывать мне вслух. Я слышал тот же тихий голос автора, что слышала когда-то она. Этот голос звучал сквозь пространство и время, неподвластный всепроникающим нитям гравитации. В этом мире не было ни расстояния, ни времени, ни разлуки, ни боли. В этом мире она была со мной.
Я стал странным и угрюмым. И ещё очень одиноким. И ещё... Я стал бояться реальной встречи с ней. Я откладывал. Сначала до окончания училища. Потом придумал себе новый срок - чтобы она окончила университет. Я знал, что она поступила на биофак. Мы изредка переписывались. Её сообщения становились всё суше и отстраненнее. И я чувствовал, что становлюсь для неё просто давним товарищем. Мне бы порадоваться за неё, но в глубине души я чувствовал обиду и ревность и не мог от них избавиться. Я сказал себе, что дам ей возможность пожить это время без меня, доучиться, как сказала её треклятая тетка, а потом обязательно найду её.
Я начал работать в гражданских авиаперевозках, в атмосферных перевозках, где мне больше нравилось, рутина постепенно затягивала меня. Но не дремотная, сонная и безвредная рутина. А рутина больше похожая на черную трясину.
То ли от одиночества, то ли от прочитанных книг, но мои взгляды на жизнь вдруг оказались совсем иными, чем у людей вокруг меня. Я не мог спокойно и безразлично делать то, что делали они. Не мог не задавать самому себе бесконечные вопросы, не мог не оценивать себя. Я всегда как будто был в стороне. И если в детстве я был на обочине общества из-за нехватки денег, то теперь я был там, потому что попросту стал другим.
Я хотел жить в своем маленьком замкнутом на быт мирке, но мир извне снова и снова проникал в него. Невозможно быть безучастным. Невозможно быть непричастным. Невозможно быть беспристрастным. Но также для меня было совершенно, абсолютно невозможно быть частью зла. Зла столь огромного, что моя душа была лишь гаснущей искрой в его темных безбрежных пучинах.
За эти годы я потерял Машины следы, но наивно полагал, что смогу легко их найти. Я даже наметил себе отпуск для этих поисков. А потом...
Когда позже я много думал о том дне, о причинах моих поступков тогда, я не мог не спросить себя: а не потому ли я это натворил, чтобы просто не искать её? Я не мог быть с ней, но и без неё тоже и не жил как будто. Понимал ли я, какие последствия меня ждут? Я не мог ничего изменить в существующем порядке вещей, я мог или стать тьмой или погаснуть. И я просто сделал то, чего не мог не сделать. Порой наш выбор строится не на желаниях, а на многократных отрицаниях того, что мы принять никак не можем.
Я очень сложно говорю, да. И очень путано, и вы вряд ли поймете меня, ведь я и сам себя не понимаю. Мое решение в тот день, которое в итоге привело меня штурмовиком на лбс, не было ли оно выбором длинного кружного пути к собственной смерти?
Так почему же я до сих пор жив?
Я раскрыл темный чулан моего разума, выпустил все закрытые там воспоминания и следом за ними на меня хлынули чувства, что я тоже там запер. Они никогда не покидали меня, они были до времени скрыты моими ежедневными мелочными суетными впечатлениями, как жиденькая травка скрывает под собой десятки и сотни метров черной ледяной трясины.
Это было чувство одиночества, снова и снова следовавшее за мной на каждый новый этап моей жизни. Я всегда терял тех, кто был мне дорог. Я снова и снова оставался наедине с безжалостной равнодушной реальностью. Бесконечная чернота космоса, терпеливо ждущая момента, когда она поглотит все звезды и планеты, на краткий миг вспыхнувшие искрами. Тьма вечна, а свет - лишь краткая вспышка.
Отчаяние шагает за одиночеством попятам, его верная спутница. Ведет за руку боль, их дитя...
Мне очень нужна была сейчас чья-нибудь поддержка. Кого-то доброго и мудрого, спокойного и рассудительного. Того, кто не презирал бы меня, а пожалел, проявил сочувствие и участие. Дал мне совет, как быть и что делать. Ведь сам я окончательно заблудился в своих ощущениях.
Но я был совсем один.
Что мне делать, мама?
Спросил я вслух по-тартарски. Мой голос звучал странно. И слова были странными. И странно было ожидать здесь ответа.
Свет разума моей мамы угас давным-давно. Ее тело давным-давно сжег городской крематорий. Ее прах ссыпали в урну. А я высыпал его из этой урны под иву на заброшенном берегу Ангары. Ива впитала его вместе с дождем. А потом сломалась в сильный ливень. Ее остатки распилили и вывезли. Это все произошло далеко отсюда, совсем на другой планете. Совсем в другом мире, как если бы между нами было не три с половиной парсека, а три с половиной тысячи.
В бессмертие души я не верил. Я вообще не верил в Бога. Странно, но мама в бессмертие тоже не верила. И я не понимал никогда, зачем тогда обращаться к религии. Ведь большинство следуют туда именно подгоняемые страхом собственной смерти? И вдруг именно сейчас, в этот странный вечер, когда небеса Линкольншаера вдруг очистились от облаков, и лучи Ран залили все вокруг рыжим светом, я осознал, что именно искала мама. То, что нужно было и мне сейчас.
Я горько усмехнулся.
Как же одиноко и трудно ей было. И как она искала поддержки у абстрактного неведомого космического существа, у космической идеи, у некоего космического разума...
Как это глупо! Мы для него, если он даже и существует, что травинки на этом лугу. Тысячи и тысячи одинаковых травинок. Способен ли он различить наш шепот на ветру времени, может ли услышать нас?
Нет, конечно.
Нарви ей ромашек.
Произнес голос внутри моей головы.
Просто нарви ей ромашек.
Хотел ли я, чтобы она простила меня, увидев эти дурацкие цветы?
Нужно ли мне, чтобы она простила меня? Сказала с постным лицом: нет, я не сержусь, давай, как и прежде будем друзьями?
Нет... Я просто должен. Должен прийти. Должен нарвать этот букет. Должен отдать его ей.
Я как будто снова ступил на тропу, что ведет в один конец. Въехал в колею, из которой уже не свернуть. Моей воли больше нет. Я ничего больше не решаю, не могу решать. Могу просто идти вперед. И наблюдать.
Я бреду через луг, отщипываю ногтем ломкие сухие стебли. Мои пальцы вскоре пропитываются горьким зеленым соком.
Я выхожу на дорогу в смешанных чувствах и не гляжу по сторонам. В этом нет толку в этих пустынных краях.
Удивительно, но мне кто-то сигналит. И передо мной останавливается небольшой кар. За рулем сидит Тоби.
- Нарвал? Молодец, - говорит Тоби, - А теперь садись.
Я молчу. Опустив глаза сажусь рядом с Тоби.
- Я настолько предсказуем? - спрашиваю тихо у ромашек.
- Нет, это просто я такой умный, - усмехается Тоби. - Да и смена моя закончилась. Куда тебя везти?
- К старухе.
Тоби удивлен. Он уже готов пошутить, что цветы для нее, но сдерживается.
Всю дорогу мы молчим.
- Высажу тебя здесь, пройдешься пешочком.
Он высаживает меня в начале улицы, до дома Абсолем нужно пройти четыре дома, ее пятый. Я киваю.
Тоби уезжает, я иду мимо изгородей и палисадничков. Мимо дома выкрашенного в темно-коричневый, мимо дома побольше из серого камня, мимо крохотного розового домика... Ран закатился за горизонт. Последние рыжие отсветы стремительно бледнеют, сереют и темнеют.
В доме тихо. Горит свет.
Я медленно поднимаюсь по ступеням на крыльцо. Я стою перед белой дверью, наверное, с полминуты, которая ощущается как целая вечность. И вместо того, чтобы достать ключ, негромко стучу.
Я уже думаю, что мне никто не откроет, когда дверь приоткрывается, в щёлочку на меня смотрят светлые глаза, еще более светлые в окружении темных веснушек. Они как будто светятся в стремительно сгущающихся сумерках.
- Мистер Искандер? - удивляется Мэри. - Вы потеряли ключ?
Она как будто и не сердится на меня. И не обижается. Я настолько безразличен ей...
- Вас так долго не было... - она открывает дверь шире, и мы неловко стоим на крыльце. - И на обед сегодня вы не пришли. С вами все в порядке?
Ее лицо вытягивается в унылом вежливом сочувствии. Но я не хочу, чтобы она заметила какие-то изменения во мне. Я думал, что прозрел, что теперь легко обнаружу Машу в этой лохматой ведьме. Но это совсем не та Маша, что я знал. А Маша ли вообще? Может я всё-таки ошибся?
- Праздновал окончание отпуска, - говорю я охрипшим голосом. - Напился и уснул на лавочке в парке.
Мне тошно от ее сочувствия.
- Вы починили корабль? - радуется Мэри, от этого мне еще хуже.
- Почти, - уклончиво отвечаю я. - Это вам.
Я протягиваю ей букет. Она предсказуемо отшатывается от него. Хлопает редкими ресницами. Кажется, ромашки напугали ее. Точно призрак явился к ней. Призрак ее прошлых денечков, о которых она предпочитает не вспоминать.
- Я пришел с миром, Мэри, - прошу я, - возьмите, пожалуйста. Я немного перегнул палку. Неудачно пошутил. Мне очень стыдно. И я думал-думал, как мне перед вами извиниться, а потом еще целую вечность рвал этот букет для вас.
Я протягиваю ей цветы так, чтобы не коснуться ненароком ее пальцев.
Она берет ромашки, она слишком их любит, чтобы отказаться. Она слишком добрая, чтобы отхлестать меня ими или растоптать их ногами мне на зло.
Помнит ли она мальчишку, что таскал ей другие ромашки, белые, десятки, если не сотни раз, когда она болела и не выходила из дома? Мое сердце заходится болью как перед инфарктом. Я бы так хотел, чтобы она помнила его, именно его, именно его считала самым чутким и добрым. Но это невозможно. Невозможно хотя бы потому, с какой злобой я дубасил и метелил тех, кто смел дразнить и обижать её.
- Я просто заберу вещи, - говорю я тихо, - и уйду.
Она устало улыбается мне, пожимает плечами.
- В том, что у вас дурацкое чувство юмора, нет вашей вины.
Я тяну носом воздух, чтобы не закричать.
- У вас сейчас что-то подгорит.
Она бежит в кухню, а я, пользуясь моментом, просачиваясь на вражескую территорию и закрываю за собой дверь. Мое сердце грохочет в груди, но внешне я спокоен как камень. Моя маска сидит крепко. Я не знаю, зачем я пришел. Посмотреть на нее напоследок? В следующий раз ее уже здесь не будет. И я никогда ее больше не увижу. Это прощание. Напомнил я себе. Для нее с назойливым придурком. Для меня... Извинение и прощание. Без особой надежды на прощение.
Просто будет новый день, буду новый я, будут новые пустые легкие дни. Много-много пустых легких дней. Что я оставлю здесь? Свою первую и единственную любовь? Обиду, засевшую занозой? Ревность к тому, кто оказался лучше меня? Сожаление о несбывшейся жизни? Своё сердце?
Я стою в прихожей, обессиленно привалившись спиной к двери.
Собрать вещи и уйти, больше ничего не говоря. Наверное, так будет лучше всего.
Абсолем ещё не спит. Наверху бормочет маленький визор. Мэри роняет что-то в кухне. Жизнь как будто движется мимо меня. Старуха зовет Мэри к себе, и та пробегает мимо меня, не замечая. Я чувствую сладковатый запах её тела, легким вихрем пронесшийся мимо меня.
Я медленно поднимаюсь по скрипучим ступеням, это моя личная голгофа. Захожу в теперь уже снова гостевую комнату. Быстро и неаккуратно запихиваю свои вещи в мешок. В доме становится тихо. Абсолем похоже попросила поставить ей укол и теперь засыпает.
Спускаюсь как можно тише. Опускаю мешок на пол у двери. Делаю глубокий вдох, слушаю, удары своего сердца. Набираюсь решимости, чтобы открыть дверь.
Раз. Два. Три.